Последние дни Сакена Сейфуллина


В колонии я встретила много женщин, знакомых еще по Алма-Ате. Среди них оказалась Сакыш - жена Мухамедкали Татимова, о котором Сакен писал как о смелом пулеметчике партизанского отряда, действовавшего в окрестностях Омска в гражданскую войну. Позже Мухамедкали занимал один из руководящих постов в республике. Другую знакомую звали Кулянда - она была женой Аманбая Каспакбаева, бывшего секретаря КазЦИК. Третыо - Сакып, ее муж Мансур Гатаулин работал вместе с Сейфуллиным сначала в газете, потом - в издательстве.

У нас была одна судьба. Обнялись, поплакали. Каждая вспоминала своих детей. Все сочувствовали мне, узнав о смерти Аяна, утешали: «Может, Сакен жив. Будут у вас еще дети».

Дни в лагере были похожи один на другой. На работу гнали чуть ли не с восходом солнца. Узниц каждый раз старательно пересчитывали. Колонну женщин конвоировали вооруженные солдаты с овчарками, натренированными на поимку людей. Впереди на рыжем жеребце гарцевал здоровенный старшина. Женщины пасли овец, доили коров, пахали, сеяли, косили, копали арыки.

Кормили нас капустой, гнилой картошкой и сырым, непропеченным хлебом. Когда началась война, условия жизни стали еще хуже.

Заключенные в зоне были словно на одно лицо - бледные, изможденные, коротко остриженные, с опухшими от слез глазами. На теле потрепанные бушлаты и рваные резиновые бахилы. На лицах никогда не появлялось улыбок.

Иногда вечерами мы собирались вместе и затягивали родные песни-притчи: «Со стороны Каратауских гор идет караван», «Сырымбет», «Караторгай», «Зауреш», «Саулем-ай», «Елим-ай». Где-то здесь, в акмолинских степях, попав после Омской семинарии на перепись населения, молодой Сакен услышал от девушки Хабибы трогательную песню-плач «Аупильдек» и уже годы спустя часто вспоминал этот напев. А теперь в этих же степях, на «26-й точке», на нас орали надзирательницы, размахивали палками, приказывая замолчать. Но мы все же пели. Я знала много народных песен. А Сакен, помню, привозил из поездок все новые и новые, записанные им в аулах.

О «красном кладбище» пел один акын, которого как-то услышал Сакен: только могилы остались там, где когда-то счастливо жили люди. И земля на том кладбище была цвета пролитой крови. Красноватая, бурая степь была и вокруг нашей «точки 26». Между собой узницы называли лагерь Алжиром - то ли за безводье, то ли за тяжелый, рабский труд. Но это название читалось и иначе: АЛЖИР - Акмолинский лагерь жен изменников родины.

Изолированные от всего мира, мы как чуда ждали помощи или хотя бы весточки с воли. Для меня ангелом-хранителем стал названый брат Сакена Жакия. Он присылал посылки, не раз приезжал в Акмолинск сам. Заботился он обо мне и после освобождения. Недаром Сакен всегда считал его надежным человеком. Немного было людей, протянувших мне руку помощи в то время. Но благодаря им я выжила, а Жакия был мне роднее родного брата.

Через много лет после того страшного 38-го я приехала в Кокчетав, чтобы найти могилу сына и побыть с ним. Я обыскала все кладбище, а дорогой могилы не нашла. Холмик, видно, размыло дождем, а оставить какую-нибудь метку я не догадалась - тогда я была как в тумане.

И все-таки я снова и снова приезжала на кладбище и молилась до самого заката, прося всех святых за моих Аяна и Сакена. Время и люди не оставили их могил.

Гульбахрам теперь жила памятью. К ней приходили писатели, журналисты. Она знала Сакена добрым и упрямым, нежным и вспыльчивым. И ее воспоминания помогали дополнить образ Сакена Сейфуллина, знакомый нам по его книгам, статьям, речам.

Сакен многое успел. Он работал над книгой, когда его увели. Гульбахрам говорила, что Сакен, наверное, предчувствовал это большое несчастье. Ведь в его произведениях всегда звучали ноты печали.

Может, Гульбахрам права, и интуиция не подвела писателя. Но все-таки Сейфуллин был прежде всего жизнелюбом и верил в лучшее. Он собирался долго жить:

Еще не прошло наше лето -

Ведь осень еще не пришла,

И жарко горящее сердце

Покрыть не посмела зола.

А если зима подберется,

Не будем пенять на судьбу,

Пусть волосы снегом осыплет,

Пусть лягут морщины на лбу.

И здесь горевать мы не станем,

Идет все своим чередом.

Не мучайся в горьких раздумьях,

Свой век мы не зря проживем!

(Перевод С. Наровчатова).

Век Сейфуллина оказался коротким, но он его действительно прожил не зря.

Жаик БЕКТУРОВ