Последние дни Сакена Сейфуллина


Сколько времени прошло в таком забытье? Но однажды обратила внимание: мимо, вглядываясь в меня, несколько раз прошел высокий русский мужчина лет тридцати. Я как-то равнодушно подумала: может, он собирается меня обокрасть, и, покрепче прижав Аяна, придвинула к себе вещи.

В конце-концов мужчина остановился перед нашей скамейкой.

- Вы казашка? Откуда?

Лицо добродушное, одет прилично и говорит приветливо. Но я напугалась еще больше: «Наверное, за мною милиция следит».

- Я из Алма-Аты. Мне надо в Акмолинск. Сын вот заболел, а уехать не могу.

Он протянул руку:

- Покажите ваш билет.

Он взял билет и исчез. Я совсем растерялась: «Ну вот, теперь я никогда отсюда не уеду». Но вскоре незнакомец вернулся и отдал билет назад:

- Все в порядке. Ваш поезд через два часа.

Я не верила своим ушам. А незнакомец тем временем протянул газетный сверток. Чего в нем только не было! Копченая рыба, пирожки, вареные яйца, колбаса, печенье..

Я вдруг заплакала от благодарности к этому незнакомому человеку, пришедшему нам на помощь. Он поднялчемодан и вышел с нами на перрон, помог протиснутьсяк нужному вагону.

Когда мы заняли свои места и нечаянный спаситель опустил у моих ног вещи, он вполголоса спросил:

- Вы жена Сакена Сейфуллина? Я видел вас с мужем в Омске на 20-летнем юбилее творческой деятельности Сейфуллина. Вы не помните меня? Мы встречались в гостях у Феоктиста Березовского.

Березовского я знала - с ним Сейфуллин был связан боевой дружбой, о нем он писал в «Тернистом пути», а нашего спасителя я, хоть убей, не могла вспомнить. Ведь на юбилее в Омске было так много людей. А мужчина продолжал:

- Я тоже писатель. Сам из Омска. Сакена, наверное, арестовали? У нас там дела тоже неважные. Даже многих подпольщиков, воевавших с Колчаком, посадили как изменников Родины. Я вот хочу уехать в Среднюю Азию. А в Новосибирске у меня много товарищей и начальник станции - знакомый. Он и закомпостировал ваш билет.

Он попрощался и начал протискиваться сквозь плотную толпу, забившую проход. А я, глядя ему вслед, молила аллаха сберечь и сохранить этого человека. Всю жизнь потом я надеялась встретиться с ним. И никто никогда уже не мог меня убедить, будто русские и казахи не родные люди. Я твердо знаю: добрые люди - все родня.

...Новосибирск остался позади. Поезд набирал ход. Впереди предстояли пересадки в Омске, Петропавловске. Но там уже не было такого кошмара. В вагоне я познакомилась с людьми, тоже ехавшими в Акмолинск. Мы помогали друг другу как могли. Но и это уже не радовало - Аян совсем обессилел. Которые сутки он ничего не брал в рот. Лицо опухло, губы запеклись и потрескались. Он уже даже не плакал. Лежал неподвижно. Только ресницы вздрагивали над полуприкрытыми глазами.

Вдруг у него начались судороги. Я закричала не своим голосом: «Чтоб ты в могиле трижды перевернулся, Ежов, - собачье отродье! Будьте вы прокляты, палачи!»

Соседи повскакивали со своих мест, отпрянули в стороны и смотрели на меня, как на умалишенную.

Я долго не могла прийти в себя, а когда начала соображать, равнодушно подумала: «Теперь кто-нибудь вызовет милицию и меня посадят. Ну и пусть - мне уже нечего терять».

Милицию никто не вызывал. Ехавшие в том же вагоне казахи издали поглядывали на меня, но не подходили. Онемевшие от тяжести руки продолжали качать полуживого ребенка. А в голове крутилось: «Будь ты проклят, будь ты трижды проклят, Ежов - собачий выродок!» Не так давно этот мерзавец работал в Казахстане. В Семипалатинске он был секретарем губкома. Как-то Сейфуллин приехал туда в командировку из Оренбурга. Ежов с ехидцей спросил его:

- Почему это ваши казахи такие жалобщики? Чуть что - строчат один на другого.

- Наши казахи так долго жили в нищете и унижении, что им больше ничего не оставалось, как писать жалобы на своих угнетателей. А те сталкивали темных людей, и они писали жалобы друг на друга. Трудно сразу убедить испокон века угнетаемых, бедных, забитых людей в том, что они теперь свободны и равноправны. Потому они и пишут жалобы, - сбил Сакен спесь с секретаря.

Наверняка он не раз сталкивался с Ежовым, и тот, вернувшись в Москву и став правой рукой Сталина, видно, не забыл стычек с Сейфуллиным. Несомненно он способствовал аресту и смерти Сакена. А теперь в этом долгом проклятом пути умирал и единственный сын Сакена.

Когда поезд подходил к Кокчетаву, Аян вздохнул в последний раз и замер.

Попутчики взяли мои вещи и, поддерживая меня под руки, помогли выйти из вагона. Кто-то сдал чемодан в камеру хранения.

Я побрела со станции в сторону города. Прежде мне приходилось бывать в Кокчетаве. Помню, с какой радостью встречали здесь Сейфуллина. И вот я снова в этом городе. Сакена уже нет, на руках - мертвый сын.

Знакомая пожилая татарка жила где-то на окраине. Она с трудом узнала меня:

- Ой, алла! Гульбахрам! Ты ли это? Душенька... да на тебе лица нет,- заохала она.- А это сынок? Спит? Заходи же. Умойся, поешь, приди в себя.

- Тетушка, в дом я сейчас не могу. Мне надо на кладбище. Умер мой Аянжан. В поезде умер. Надо похоронить его. Прочтите заупокойную молитву, прошу вас...

Тетушка без слов засеменила в дом. Вынесла лопату и все необходимое для похорон. Оставив меня сидеть на ступеньках, сбегала за соседкой. Втроем мы пошли на кладбище. Аянжана омыли, обернули белым полотном, уложили в могилу. По мусульманскому обычаю провели ладонями по лицу. Плакать я не могла, меня била дрожь. Рядом плакали две пожилые женщины. Горевали долго... Холмик земли, вот все, что осталось от Аяна, а где похоронен его отец, мне было не суждено узнать.

...Через несколько дней эти две добрые души проводили меня в Акмолинск. Когда подъезжали к городу, я опять разрыдалась. В Акмолинске Сейфуллин учился и сам учил детей, издавал первую казахскую газету и был среди борцов за Советскую власть. Именно из акмолинской тюрьмы белогвардейцы перегоняли его в трескучий мороз в Омск. Недалеко от Акмолинска когда-то стоял мой аул. А теперь здесь меня ждала то ли тюрьма, то ли лагерь - я не знала точно что именно. Но знала, что жену «врага народа» на свободе не оставят. Я бесконечно устала. И прямиком направилась в милицию, как приказано было мне в Алма-Ате.

В милиции оказалось полно народу: тут и воры, и разбойники, и такие же, как я, выселенцы. Дежурный, изучив мой сопроводительный документ, приказал увести меня во двор. Там стояла телега, запряженная парою быков. В ней уже сидело несколько «пассажиров». Вскоре мы тронулись в сторону Атбасара, где на берегу Ишима была женская колония.

Пространство, обнесенное колючей проволокой, называлось зоной. Внутри стояло несколько старых бараков. На каждом углу - вышки, на них - солдаты, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками. Тогда мне было все равно, выйду ли я отсюда.

Таких лагерей в округе было много. Их именовали точками. Наша называлась 26-й.