Последние дни Сакена Сейфуллина


Чужая боль не делала мою меньше. Наоборот. Я теперь припоминала те подробности нашей жизни с Сакеном, его слова, на которых раньше не заостряла внимания. Так, на память пришел рассказ Сакена после его поездки по аулам. Когда в двадцатые годы начался голод в России, на Урале и в Поволжье, по призыву Ленина стали соз- давать комитеты по оказанию помощи населению. Тогда от голодной смерти удалось спасти сотни тысяч людей. А через несколько лет опять грянул голод. Ленина уже не было. Теперь даже у бедняков отнимали последних овец, хлеб. Из центра поступали все новые разнарядки. В аулы и села посылали отряды уполномоченных. Самые усердные, врываясь в юрты и домишки, обшаривали каждый угол. Кого-то арестовывали, кого-то в трескучие морозы бросали в колодцы. Бедные кочевники стояли перед выбором: умереть или бежать. И они уходили в горы, откочевывали в Сибирь, Узбекистан, Китай, на Урал и Дальний Восток. Вот тогда Сейфуллину, Джангильдину и другим из вестным в республике людям поручили вернуть снявшиеся с мест аулы. Им с трудом, но удалось многих убедить, что жизнь войдет в нормальное русло и что те ретивые уполномоченные и Советская власть - не одно и то же.

Сакен вернулся из поездки взволнованный.

- Многие юрты осиротели,- говорил он.

На мужа нельзя было без боли смотреть, когда он узнал, что часть поверивших ему и его товарищам аулов была окружена и взята под стражу. Он не скрывал своего возмущения. То, что говорил Сакен друзьям, совсем не походило на газетные статьи. И мне даже тогда было страшновато за него.

Теперь вот нашлись подлецы, которые его слова исказили и через несколько лет донесли.

Постепенно круг знакомых женщин, с которыми мы в течение нескольких месяцев дежурили у тюремных ворот, стал сужаться. Их тоже выселили из квартир. Мы теряли друг друга из виду. Казалось, навсегда.

С наступлением весны город встревожился. Начались разговоры о том, что Алма-Ата будет очищена от жен и детей врагов народа, что их отправят в лагеря...

Однажды к домику старушки, приютившей нас с Аяном, подошел милиционер.

- Чтоб тебя в пятидневный срок здесь не было,- приказал он мне. - Возле Акмолинска есть колония. Поедешь туда. Вот сопроводительный лист. Когда прибудешь - нам сообщат. Сбежишь или не уедешь - будут судить, - отчеканил он и протянул мне для подписи бумагу.

Делать нечего. Пришлось собираться в дорогу. Нехитрые свои пожитки оставила старушке и Жакие. Он достал билет до Акмолинска.

И вот с котомкой за спиной, с чемоданом в одной руке и с сыном в другой я двинулась в путь. Я должна была добраться то ли в лагерь, то ли в колонию - сама, без конвоя, и еще боялась опоздать.

...Чтобы добраться до Акмолинска, надо было сделать огромный крюк через Новосибирск, Омск, Кокчетав, с несколькими пересадками.

В прежней жизни мне пришлось поездить с Сакеном. Там были мягкие купе, модная одежда, хорошее настроение. Поездки казались легкими и безоблачными. Теперь я была благодарна судьбе и за то, что находилась еще на свободе.

А Сакена с нами не было. Его не было вообще. В «Тернистом пути» есть место, где он описывал, как в темную ночь, в жгучий мороз из акмолинской тюрьмы беляки вывели большую группу большевиков и погнали их на окраину города. Узники с трудом переставляли ноги. Они были уверены, что их ведут на расстрел. Сейфуллин был среди осужденных.

«Идем и идем... Только и слышно, как хрустит песок да похрапывают лошади. Все угрюмо молчат: и мы, и конвоиры...

Похоже, что казаки уже знают - наметили место, куда вести большевиков. А последние терпеливо идут, будто знают, куда их гонят и зачем...

В один миг пробегает вся моя жизнь перед мысленным взором, и от этого болезненно сжимается сердце. Неужели все это должно в одно мгновение исчезнуть, вот сейчас?..

Бессмысленная смерть делает твою жизнь бессмысленной и бесцельной игрушкой. Да, игрушкой!.. А если это так, то жить или умереть - какая разница?.. Если смерть, пусть смерть! Только поскорее.

Итак, судьба решена! Я не боюсь смерти и смотрю ей прямо в глаза. Если в жизни остается единственное - смерть, то человек не должен ее бояться. С гордо поднятой головой он должен встретить свою судьбу!..

Вышли на окраину. За поворотом почувствовалось близкое дыхание смерти».

Тогда Сакен бежал, выжил и победил. А когда Советской власти исполнилось двадцать лет, он не сумел уйти от смерти. Она загнала его в тупик.

Мы ехали в грязном переполненном вагоне. Аянжана я прижимала к себе. Он начал бледнеть, ведь недоедал всю зиму, мерз в землянке. А в дороге еды и подавно не раздобыть. В поезде не то что чая - кипяченой воды не было. И люди не жаловались - они почти все выселенцы - такое словечко появилось в то время.

Добрались до Новосибирска. Здесь пересадка. Кажется, на этот вокзал устремились люди со всей страны. Теснота такая, что ступить некуда. И непрерывный шум, от которого раскалывается голова. Воришки хватают у зазевавшихся свертки с едой, котомки, узлы и вмиг растворяются в толпе. Что делать? Смотреть за ребенком, сторожить чемодан или вместе с толпой штурмовать кассу? Там то и дело завязываются потасовки. Я решилась и с Аяном на руках втиснулась в толпу. Но, получив несколько увесистых тумаков, отступила.

Аянжан заболел - стал жаловаться на животик. Может, из-за сырой воды или молока. Лекарств нет. Из еды, кроме сухарей, ничего.

Поначалу малыш плакал, но постепенно ослаб и лежал уже безучастно. Начался жар. Я прижимала ребенка к себе. «Аллах, чем дитя провинилось? За что ему эти муки? Сакен, почему ты не забрал нас с собой?» - мне было жутко от мысли, что я потеряю еще и Аянжана. Не спуская сына с рук, я сидела, как каменная.

Сидящая рядом русская женщина, тоже выселенка, протянула мне кружку воды. Другая вызвалась сходить в буфет, купить что-нибудь поесть. Но кусок не лез в горло. Аянжану становилось все хуже. Русская женщина тормошила: «Неси-ка, милая, мальчонку в медпункт. У него, наверное, дизентерия. Ему нужен врач».

Но я словно оглохла от горя, шума, одиночества на этом грязном вокзале. Из станционных окон было видно, как прибывают и отходят набитые до отказа поезда. Люди карабкались даже на крыши и пускались в путь, ухватившись за вентиляционные трубы. Но мне-то такое не под силу с больным ребенком. И я безучастно смотрела на толпу.