Последние дни Сакена Сейфуллина


Вплотную к воротам то и дело подъезжали «черные вороны». Они привозили и увозили людей. Увидеть арестованных не удавалось. Мы заглядывали под ворота и только по ногам и по обуви пытались распознать близких. Некоторым женщинам это удавалось, и тогда они звали по имени мужей, сыновей, кричали что-то, прощались.

Однажды прошел слух, что к отправке готовится состав товарняка с арестантами. И многие женщины побежали на вокзал. Эшелон стоял далеко в тупике, оттуда доносился глухой шум, а временами кто-нибудь выкрикивал свое имя. Мы с надеждой вслушивались в голоса и всматривались в зарешеченные окошки. Ведь если отправляют на этап, значит, жив твой дорогой человек.

Сакена в том эшелоне не оказалось. Но мне позволили приносить в тюрьму передачи.

И стало казаться, что все кончится хорошо. Вот и «великий вождь» заявил о перегибах в политике. А группа писателей выступила со статьей, где требовала, чтобы бесчинствам был положен конец.

А тут еще вдруг разрешили свидание. То ли это была счастливая случайность, то ли значило, что следствие закончено. 8-го февраля 1938 г. меня впустили в тюрьму. Перед встречей надзиратель-казах с бегающими глазами предупредил:

- О посторонних вещах не говорить. Непонятных вопросов не задавать. Справляться только о здоровье.

Из коридора он провел меня в сумрачную комнату. Там уже сидел человек, вернее, то, что от него осталось. Серое лицо, щеки ввалились, нижняя челюсть, обтянутая иссохшей кожей, выдавалась вперед, угасший, отрешенный взгляд устремлен в пол... И это - мой Сакен... Всего полгода назад он был веселым, здоровым человеком. Что же они с тобой сделали, если твои черные волосы побелели?

Я не знала, с чего начать. Голос срывался:

- Сакен, Сакен... Как дела?..

- А ты-то как?- сипло спросил он.

- Да что мне сделается? Ты о себе...

- Как Жамиля, Жамал? Как дела у Хабибы, Салихи? - медленно выдавливал он из себя чужие имена.

Уж не сошел ли он с ума? Но спустя мгновение я поняла, что Сакен, называя имена жен своих товарищей, интересуется их судьбой. И стала отвечать в том же духе: «Уехала в аул», «Слыхала, что сильно заболела», «Переехала в другое место». Надзиратель, стоявший в центре камеры у окна, не мог сразу сообразить, о чем идет речь, но насторожился, подошел ближе. И я испугалась, как бы он не догадался и после моего ухода мужа не стали снова мучить.

- Аянжан жив-здоров? - тревожно спросил Сакен.

- Да. Плачет все. Папу спрашивает. Вот только привезти не смогла. Детей сюда не пускают. Да ты о себе говори.

- Мои дела неплохие, - прохрипел он, дважды проведя правой рукой по колену.

Наверное, он хотел сказать, что дело его закончено и что он одной ногой уже в могиле, вот и давал знать. Но об этом я догадалась потом.

Таким было наше первое и последнее свидание.

Гораздо позднее я узнала, что ровно через двадцать дней, 28-го февраля 1938 года, Сакен Сейфуллин был расстрелян. Но о казни ничего не сообщили. И я продолжала носить передачи. Их то принимали, то нет. Я добивалась нового свидания.

- Такого человека у нас нет, - следовал ответ.

- Как нет? Да он здесь был. Я с самой осени сюда хожу. Где мне его искать?

- Не знаем. Отойди. Следующий, - дежурный глядел мимо.

В другой тюрьме, что в центре города, было то же самое.

- Такого в списках нет.

- Может, его отправили на этап?

Мне становилось не по себе.

20 марта 1938 года в газетах появилось официальное сообщение, в котором говорилось, что фашистские наймиты, вредители, предатели и враги народа признали свою вину и приговорены к расстрелу. Приговор приведен в исполнение. Следовал длинный ряд имен видных партийных и государственных деятелей Казахстана. Но в том списке Сейфуллин, Джансугуров, Майлин, Сеиткали Медешев, Санжар Асфандияров, Кудайберген Жубанов, Шурафи Альжанов и Габбас Токжанов не значились. И мы надеялись, что они живы.

О многом я уже знала, например, куда исчезают среди ночи люди, а потом их не оказывается в списках живых или мертвых. Но многого и не понимала: столько жалоб пишут Сталину, а жить становится все страшнее. Наверное, письма не доходят, и Сталин ничего не знает. А если знает?.. Я испугалась своих мыслей, как будто произнесла их вслух.

И я продолжала ходить к тюрьме. Однажды там я разговорилась с женщиной, мужа которой тоже не было в списках казненных.

- Наверное, наши мужья живы?..

- Если бы так, - ответила та невесело. И вдруг заговорила быстро:- Гульбахрам, мы ходим сюда, потому что еще надеемся. Но, родная, я чувствую, уверена, ни Сакена, ни моего мужа нет в живых. Для них, - кивнула она в сторону тюрьмы, - честные люди опасны.

У меня внутри словно что-то оборвалось. Слышала и не слышала, о чем переговариваются женщины. Они называли имя Залина - бывшего наркома внутренних дел республики. Рассказывали, что один из избирательных округов Усть-Каменогорска выдвинул его кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР. Агитаторы ходили по домам.

В одном месте спросили у старой казашки:

- Ты знаешь, кого выбирать?

- Да, айналайн.

- Ну, говори.

- Звать его Залым, - простодушно ответила та.

Словом, старушку судили.

А теперь вместо Залина из Москвы прибыл бывший начальник Московского наркомата внутренних дел. Огромного роста, угрюмый. Говорили, что и на его совести было уже много человеческих жизней. От такого добра ждать тоже не приходится.

Беда пришла во многие дома. У жены несчастного Биби-ага, Кулжамал, отобрали детей, а ее выслали. И во время ареста жены Темирбекова, редактора «Ленинской смены», детей тоже увезли неизвестно куда. Фатиму Джансугурову отправили на этап через несколько дней после родов.

А как только Сакена бросили за решетку, в степном ауле арестовали его отца Сейфуллу. Еще раньше были объявлены врагами народа Абдулла Асылбеков и Жанайдар Садвакасов - они, как и Сакен, участвовали в борьбе за Советскую власть в Омске. А вслед за сыновьями забрали и их отцов. Старый рыбак Садвакас переправил на волю записку: «В будущем году мне было бы шестьдесят. Увижу вас или нет - неизвестно. Следователь пугает и грозит». Домой он не вернулся. А дом Сейфуллы, отца Сакена, кто-то поджег. Недруги злорадствовали: «Мы Сакена прах развеем».