Последние дни Сакена Сейфуллина


- Все. Пошли. Быстро.

Один из «ночных гостей» встал между нами. Сакен, еще прижимая Аяна, кивнул мне и подбородком указал на сына. В этот момент он был тверд и спокоен. Я приняла у него ребенка. Аянжан продолжал кричать.

В дальнем углу двора стоял «черный ворон». Сакен повернул голову, поглядел, словно стараясь запомнить нас. Тут его толкнули в спину, и он исчез в машине.

Перейдя порог, я рухнула на пол. Очнулась, ощутив легкое прикосновение детской ручонки к голове...

Вот и остались мы сиротами. Наш дом люди стали обходить стороной. Один раз, правда, зашел весь бледный от страха двоюродный брат Сакена Мажит. Но после его здесь больше не видели. В то ужасное время все всего боялись. Только Жакия, названый брат Сакена, заходил часто.

После ареста отца Аян долго не мог успокоиться: то к двери подбежит, за которой тот исчез, то к стулу, на котором он сидел, то к кровати, и долго навзрыд плачет.

Говорят, давным-давно существовал обычай: когда погибал джигит, его коня выгоняли в степь и беркута выпускали на волю. Жене обрезали косы, обряжали в черное.

Сакену всегда нравились мои черные длинные косы. Он любил смотреть, как я заплетаю их - каждую из пяти прядей. Оставшись одна, я часто садилась перед зеркалом и перебирала волосы - такие же длинные и густые, как и раньше. Но того, кому они нравились, с нами уже не было.

Бывали минуты, когда я сетовала на себя. Почему я не заслонила Сакена, почему не набросилась на палачей, почему не заплевала их мерзкие лица? Я теряла самообладание. Взглянув как-то в зеркало, поняла, что надо делать. Схватила ножницы и с остервенением начала срезать волосы и швырять их на пол. Когда все было кончено, я посмотрела на дело своих рук: у ног моих словно не мое «украшение», а ядовитые черные змеи, свернувшиеся в кольца.

Через несколько дней появились какие-то люди и потребовали, чтобы мы освободили квартиру. Я уже слышала о таких выселениях и не стала сопротивляться.

Вскоре явился и новый хозяин квартиры. Он вел себя вызывающе. Во двор выбросили мебель, посуду, одежду. Вслед полетели книги, бумаги, подшивки газет, документы. На меня даже внимания не обращали. Приглядевшись, в новом жильце я узнала Калкамана Абдукадырова. Одно время он работал у Сакена. Как-то муж назвал его акыном-холуем.

Теперь этот акын-холуй въехал в нашу квартиру, а мы с сыном оказались на улице. И не мы одни. Тогда же бездомными стали и дети писателей Джансугурова, Майлина, Кудайбергенова...

Библиотеку Сейфуллина выбросили на середину двора. На земле валялись классики, редкие книги, древние сказания и предания, песни-стихи акынов, которые собирал Сакен. Там были книги известных и начинающих писателей с автографами, вся переписка.

На меня накатила ярость. Все, что любил, чем дорожил Сакен, - под ноги?! Так пусть никому не достанется. И запылал костер. В нем горела одежда Сакена, его домбра, украшенная пучком совиных перьев, изящная трость. А тут еще набежали мальчишки, они бросали в огонь разбросанные вокруг бумаги. А, пропади все оно пропадом. Одного хотелось - тут же умереть.

Костер догорал. И вдруг подумалось: это пепелище моей жизни. И я зарыдала от безысходности, одиночества и еще от мысли, что надо было попытаться сберечь вещи, дорогие Сакену. Я старалась оправдаться перед собой: они могли попасть в грязные руки - такого допустить нельзя. Но это было таким слабым утешением.

Я заметила: люди шарахались от меня, от книг и бумаг Сакена, когда они еще валялись на земле и когда медленно умирали в огне. И вспомнила, что такое уже видела. Это было в детстве. Наш аул по реке Нуре, близ Акмолинска, поразила чума. Люди боялись людей. Такое же бедствие поразило Алма-Ату теперь. Да что Алма-Ата - везде так было. Мор шел по земле. Откроешь газету - ужас охватывает. Кто-то переставал узнавать друзей, кто-то жену, отца. Вот и мы с Аяном оказались вроде зачумленных.

Нам некуда было податься. Одна надежда на одинокую старушку, которая прежде часто гостила у нас. Мы поддерживали ее как могли: дарили что-нибудь из одежды, поили-кормили. Она любила рассказывать: «Собираюсь проведать Сакена - соседи не верят. Или, бывает, сижу за дастарханом. Ну и люди есть люди - болтают что попало. Например, про Сакена - горд, высокомерен. А я: он скромный, добрый, будто ребенок. А как скажу, что он меня матерью называет, просит чаще приходить, они и вовсе рты раскрывают, не знают - верить или нет», - добавляла довольная собой апа. Сакен и впрямь о ней говорил: «Как будто с родной матерью повидался».

Правда, она давно у нас не была - с тех пор, как арестовали Сакена. Но нам с Аяном больше идти было некуда. На улице я наняла арбу. Погрузили кровать, постель, кое-что из посуды и тронулись.

Старушка встретила нас дома. Пожаловалась, что немного приболела, потому и не приходила в гости. Узнав о беде, расплакалась. Вместе посидели, погоревали.

Наутро я собралась с духом и пошла к тюрьме. На улице Виноградова родственники арестованных о чем-то справлялись у охранников. Перед дверью с железными решетками собралась большая толпа матерей, жен, невест. Можно было подумать, что у заключенных нет ни братьев, ни отцов. Наверное, боялись мозолить глаза и оказаться за решеткой как пособники «врагов народа».

Среди собравшихся много знакомых - жены бывших партийных работников, писателей. Вон Разия, Абида и Сауле, а вон Лиза и Мариам. Мы сбились вместе, как козы под проливным дождем. Вместе легче.

Охранники вели себя нагло. То и дело орали:

- Проваливайте! Убирайтесь отсюда! В списках такого нет! - и вслед площадная брань.

Но мы понимали, что отступать некуда. Недаром говорят: голому воды бояться нечего. И мы требовали у надзирателей разрешения на свидание с родственниками. Слава аллаху, нашлись среди нас бойкие, храбрые женщины. Они не давали спуску охране. Особенно жена известного писателя Молдагали Жолдыбаева, полька по национальности. Они с мужем жили прежде по соседству с нами на углу улиц Карла Маркса и Виноградова. Молдагали дружил с Сакеном еще с Оренбурга. Он был большим мастером литературного перевода. Он же написал предисловие к книге Сейфуллина «История казахской литературы». Молдагали с женой часто приходили к нам в гости. Детей у них не было, и они души не чаяли в нашем Аяне.

С утра до позднего вечера не расходилась от тюрьмы толпа. Когда охранники дурели от женских криков и слез, они огрызались и надолго захлопывали свою дверь.