Землекопы

Знойный день. На берегу озера, окаймленного зеленым ковром камыша и осоки, похожего на круглое зеркало, врезанное умелой рукой в узорчатуюраму,раскинулся город Кокчетав. Голубое небо — точно безбрежный океан. Расплавленное солнце льет с высоты потоки золотых лучей. Весь мир — деревья и птицы, звери и травы — в эту минуту сладко дремлет и нежится на солнце. За голубым озером, на востоке поднимаются синие горы Кокшетау. Широкая степная долина стелется к западу вплоть до самого города.
Холмы, лощина и вся степь так зелены, что кажется, будто раскрашены они яркой зеленой краской или застланы богатым цветным ковром, а озеро блестит на этом ковре как зеркало, и безоблачное лазурное небо глядит на него. Вчера над горами, над городом, над озером и долиной прошумел ливень. И все преобразилось. Как-то по-особенному благоухали цветы. Чистые, словно сейчас, распустившиеся, трепетали листья деревьев, молодо и нежно колыхались травы. Когда стоишь и смотришь на землю, то не подозреваешь о жирном черноземе, вскормившем это буйное племя цветов и трав. Оглянешься вокруг и изумишься богатству и пышности родной земли. Посмотрите кругом! Как прихотливо и живописно разбросаны красные, синие, голубые, желтые и оранжевые цветы на зеленом море безбрежных трав. Где, у какого мастера, .найдете вы такие узоры, такую красоту?! Нет ничего изумительней и чудесней этого шитого цветными шелками зеленого бархата. Вот в одном месте щедрой рукой рассыпаны желтые цветы, дальше —.красные, а там белые, розовые, оранжевые.
И жара лугов — это не испепеляющая жара пустыни, а томная, нежная, знойная, ласковая жара! Над вами высится огромное чистое небо. А на горизонте, где земля словно сходится с небом, облака клубятся, как пена, прибитая к берегу озера, или как большие белые верблюды, лежащие вокруг огромного скотного двора. Облака, похожие на белых верблюдов, почти неподвижны. Кажется, они боятся жгучих лучей полуденного солнца и не хотят идти на середину голубого небосклона.
И земля, крытая узорчатым покрывалом, изнеженная золотыми лучами знойного солнца, дремлет, словно только что разрешившаяся от бремени юная женщина, и материнская улыбка блуждает по ее лицу. Кажется она, эта щедрая земля, и юной красавицей, омывшей нежное тело свое теплыми степными водами. А по склонам гор бегут деревья, укутанные в зеленые шелковые платки. Все благоухает. Все радуется солнцу: и жирная земля, и зеленые травы, и деревья, и цветы. Пряный аромат цветов нежит тело. Воздух прозрачен и чист, и чем больше вбираешь его в легкие, тем выше вздымается грудь, пьянеет и кружится голова...
Две ленточки стальных рельсов вьются, -точно длинные змеи, и, блестя на солнце, уходят в даль, перегибаясь через холм, вздымающийся позади. Огибая озеро, струятся рельсы и скрываются за косогором.
На берегу озера разбросаны рабочие бараки. По утрам, когда еще горят алмазами росы, рабочие выходят из бараков и движутся вдоль полотна железной дороги.
Старое полотно зыбкое, тонкое, ненадежное. Его надо перебрать из конца в конец.
Прорезав холм, надо спустить дорогу в долину, выпрямить полотно, перевезти на тачках гору щебня, галечника, песку, выровнять высокие, как курганы, насыпи, укрепить крутые склоны.
Бараки возведены на скорую руку и расставлены по обе стороны железной дороги. Среди бараков белеют шалаши и покрытые кошмами телеги. В каждом бараке десять или пятнадцать жильцов. Маленькие окошечки домишек блестят, как мышиные глазки. У многих домиков окон нет совсем, и свет в них проникает через двери.
В бараках в ряд расставлены деревянные топчаны, похожие на низенькие столики. На них в беспорядке свалены грязные тюфяки, одеяла. Стены сплошь завешаны одеждой. Пол в бараках был раньше просто землей, покрытой густой травой. Но скоро земля облысела, и пол стал тверд, как утоптанная тропа.
В шалашах и под телегами, крытыми кошмами, подстилкой служат старенькие грязные кошмы, текеметы и клочья потрепанных ковриков. Возле дверей валяется грязная, почерневшая от копоти посуда, кизяк, топоры, треножники для чайников, чернеют промасленные, прокопченные котелки...
Таков он, временный рабочий поселок.
И нигде поблизости нет ни аула, ни деревень. Не видно ни резвых табунов, ни медлительных отар. Только несколько лошадей и коров, принадлежащих рабочим, бродят в высоких травах.
Если подняться на холм с левой стороны от железной дороги, то можно увидеть играющее в мареве голубое озеро с зелеными камышами. А за озером, как в мираже, колышутся два-три аула с редкими кибитками, бродят чуть приметные стада да темнеют густые заросли тенистых рощ. И никого и ничего больше кругом. Пусто.
Если же взглянуть в противоположную сторону, то взору предстанет зубчатая стена Кокшетауских гор, поднимающих вершины свои к золотому диску солнца.
В знойный день в раскаленном неподвижном воздухе все земные звуки как-то по-особенному тихи и прозрачны. Слушайте - вот трелью льется песня жаворонка. Взвившись ввысь, маленькая птичка рассыпает серебряный звон в хрустальном воздухе, потом камнем падает на землю и снова взлетает к солнцу. Мираж, возникший на зеркальной глади озера, там, далеко на горизонте, кажется, танцует в такт пению жаворонка, исчезая, рождаясь и снова пропадая с глаз. Дым от костров, разложенных перед бараками, сизыми струйками поднимается в небо. Вокруг развешанных на треногах закоптелых ведерок и медных чайников ходят люди.
В стороне от полотна железной дороги, в зеленой долине, на берегу маленького озерка, пасутся кони. Они выкупались в озере и, как отлакированные, сверкают на солнце, с хрустом пережевывают сочную траву. Тишина. Безлюдье. И вот ожил поселок! Вот толпами пришли рабочие на обед. После обеда хорошо отдохнуть - в бараке ли, в шатре ли, а то и просто под телегой, крытой кошмой.
Из шалаша Бузаубака послышались голоса.
- Ой, если хочешь, так пойдем! Кого ты думаешь напугать! Если перед советским судом не могу сказать, что думаю, то нечего мне ходить по земле!..- кричал Бузаубак, словно рассерженный хорек.
- Да не плети ты, что на язык придет! Думаешь, я приехал, чтобы ссориться с тобой? Это милиционер приказал, и я прибыл с ним. Ты думаешь, мне очень хочется тебя видеть? Да лучше мне не смотреть на тебя больше! Не я же тебя заставлял нарушать закон! Так чего же тогда зря болтать языком? - отвечал кто-то Бузаубаку.
В это время, осмотрев привязанных к телеге лошадей и, словно узнав их, к шалашу Бузаубака подошел молодой коренастый джигит с черными усами.
В шалаше Бузаубака теснились люди. Джигит с черными усами остановился у двери шалаша, прикрывшись кошмой, спускающейся на дверь. Сидевшая в одной стороне шалаша молодая жена Бузаубака встала и вышла.
- Эй, ты, герой! Что я мог сделать, по-твоему? А? Прихвостень ты и контра. Я виноват лишь потому, что ты, недорезанный царский чинушка, заявил, что я могу стать против закона! Что я сделал такого, скажи-ка мне? Ну, что я сделал? - меча из глаз искры, кричал Бузаубак.
Рослый человек с рыжими усами, одетый в черный чапан и малахай, украшенный пером филина, тоже горячился, в упор глядя на Бузаубака.
- Да, ты пошел против закона! Разве не ты испортил двенадцатилетнюю дочку бедняка? Знаешь ли, что за это предусмотрено законом, а? - стараясь казаться спокойным, говорил казах с рыжими усами.
- Ей, батыр-ау! - возмущался Бузаубак.- Если я на ней женился по ее согласию! Что у тебя, горит от этого? Какое тебе дело до других, когда у самого рыло в пуху? Чем'я тебе помешал? Что такого я тебе сделал?
- 0 аллах! Ты ему говоришь о статье закона, а он мелет, что ему под язык попадается. Скажите-ка, вы, посторонние, по какой статье закона карается его преступление? - обратился рыжеусый к вольным и невольным свидетелям его спора с Бузаубаком.
- Эй, Факир, вот этот милиционер пусть послушает и составит протокол о том, как ты сам двадцатилетнюю девицу Абжана сосватал и выдал за двенадцатилетнего хилого мальчика. Забыл об этом? Скажи- ка лучше сам, какой статьей закона ты заплатишь за свое преступление!.. - выпалил Бузаубак.
Шакир смутился и покраснел.
- Аульнай, скажи, что хотел сказать, и приступим к делу... Нет никакого толку от того, что люди попусту будут терять время в перебранке, - сказал Хасен.
Густой бас Хасена успокоил разгорячившихся людей. А Шакир обратился теперь уже только к Хасену.
- Бузаубак набросился на меня, - загудел, как шмель, Шакир, - словно милиционера я привел к нему нарочно. Откуда-то выдумал, что я какой-то прихвостень, контра и недорезанный царский чинушка. Если бы я был действительно таким, то разве меня выбрали бы? Слава богу, народ видит, что я честный батрак, и сам народ поставил меня председателем. Когда красные в первый раз прибыли сюда, то сами выдали мне пандат'. Если говорю о законности или незаконности его дела, то Бузаубак, не взирая на лица, болтает, что ему взбредет в голову...
- Ей, батыр-ау., герой! - вмешался Бузаубак.- Не болтай <пандат>, не хвались, такие мандаты давали и нам!.. Ты мне скажи, когда-нибудь я становился поперек твоей дороги? Не давали мне покоя в алле,- я переехал сюда, чтобы быть подальше от вас. А теперь и здесь хотите мучить меня,, хотите лишить покоя? Куда же идти дальше?.. Разве на край света уйти? Но вы и тогда не дадите покоя!
- Я, что ли, беспокою тебя, несчастный... - Да, вы все!..
- Аульнай! Бузаубак! - спокойно оборвал Бузаубака Хасен. - Нельзя ли потихоньку и полегоньку, не повышая голоса? Можно ведь прийти к соглашению, а? Как вы думаете? Сейчас ведь такое время, когда люди
, отдыхают. Зря поднимаете шум. Попусту беспокоите народ... Бузаубак, ты погоди-ка немного... Аульнай, короче говоря, что мы должны сделать, а? Скажите лучше об этом!..
- Я ничего не скажу, кроме того, что у этого милиционера на руках бумажка из окружного суда. Вызывают в суд жену этого Бузаубака и его самого. Раньше его за бедного человека считали, дело тянули, прикрывали. А теперь вот опять вызывают на допрос! - ответил Шакир.
' П а н д а т - искаженное слово <мандат>. - Зачем вызывают, за что вызывают жену Бузаубака? - вмешался в разговор до сего времени молчавший у двери Азимхан. Шакир оглянулся на него и ответил:
- Видимо, какие-то люди подали заявление о том, что Бузаубак помимо воли взял в жены двенадцатилетнюю дочь бедняка.
Жена Бузаубака все время стояла возле шалаша и слушала эти разговоры.
- Она сама здесь стоит. Посмотрите на нее! Разве двенадцатилетняя девочка может быть такой? - сказал Азимхан.
Все взглянули на Азимхана.
- Да-да, лучше скажите об этом! - сказал Хасен. - Сейчас, конечно, ей не двенадцать лет. Но тогда
ей было как раз CTOJIbKOI.. продолжал аульнай.
- Эй, Шакир, сколько бы ты ни играл словами, меня не зацепишь! Это показывает только твое лицо. Когда я взял Гуляю, ей было не двенадцать лет, а четырнадцать. Это было в год водяного паука. С тех пор прошло пять лет, и теперь ей ровно девятнадцать. Ну, скажи, чего ты хочешь от меня? - волнуясь и торопясь, доказывал Бузаубак.
- Когда ты женился, то ей было не четырнадцать, а только двенадцать. Ты говоришь, что прошло пять лет, как ты женился на ней, а теперь скажи, есть ли закон о том, что преступления, совершенные пять лет назад, остаются безнаказанными? - возразил Шакир.
- Ей, батыр-ау! Ты хочешь меня запугать статьями закона! Но я удивляюсь, как ты сам не попал под такую статью до сих пор?
- А с чего бы мне попадать? - зло отрезал Шакир.
- Если ты выдаешь помимо воли дочь Абжана за двенадцатилетнего мальчика, то это, по-твоему, законно? А если я женился по любви и по сердечному расположению девушки, так это, выходит, незаконно?
- Эй, Бузаубак! Не в том дело, что взрослую девицу выдали за мальчика, а в том, что он - брат умершего жениха этой девицы. После смерти жениха она сама пошла замуж за его брата... И с чего бы Мне теперь попадать под статью?
- Нет, пусть двенадцатилетнюю возьмет! И почему именно теперь ты печешься о деле, которое было пять лет назад, да и что тебе - выходила или не выходила тогда она замуж за Бузаубака? - вмешался в спор Азимхан.
- Жолдас,- выпалил Шакир,- я не поднимаю об этом разговор. Вот милиционер привез из округа бумажку, а меня привел с собой, как аульная. Что ж, по-вашему, прикажете мне идти против закона?
- Эй, Шакир, скажу в присутствии милиционера, что это - твоя работа. Я не могу отпустить жену туда, где находишься ты, а с судом и милиционером сам поговорю!.. - пригрозил Бузаубак.
- А меня разве не милиционер привел сюда? Ты думаешь, мне охота с тобой грызться, как собаке? Жолдас милиционер, скажите хоть вы что-нибудь!
- Я жду. И думаю, что сами придете к соглашению... Аульная привел с собой я. Вот бумажка из окружного суда! - сказал милиционер и полез в карман.
- Хорошо, но нам не важно - есть или нет бумажки у вас. По-моему, все это - дело рук тех, кто завидует Бузаубаку, - сказал Азимхан.
- Конечно, в действительности-то оно так и есть,- поддержал его Хасен.
- Все это дело рук самого аульная! В ауле на митингах и собраниях я всегда давал отпор баям и их приспешникам, вот таким, как Шакир, и они за это меня ненавидели. Их работа! - сказал Бузаубак.
- Милый мой, зачем ты во всем винишь меня? Как я могу быть классовым врагом?.. Все твои дела направлены на то, чтобы обмануть Советскую власть под предлогом, что ты член МОПРа да прицепил себе на рукав красную повязку! Сам делаешь все время незаконные дела и на меня обижаешься. Если ты еще и не попал под статью закона, то исключительно благодаря моей поддержке.
- Пожалуйста, не жалей! Если ношу на рукаве красную повязку, то я член МОПРа, а не контра, как ты, и не прихвостень бая. Ничего ты мне не сделаешь... Думаешь, что Советская власть так и послушает контру?! - крикнул Бузаубак.
- Не тычь, не тычь в меня пальцем! И как ты смеешь называть меня контрой?
- Кто же, если не ты, прятал в землю за аулом гранаты и бомбы колчаковских солдат?
- Кто видел, что я их прятал?
- Разве красные не находили их?
- Если колчаковские солдаты, убегая, бросили гра- наты и бомбы, то, по-твоему, выходит, я их прятал!.. Если бы я это сделал, то красные не дали бы мне пандат!..
- Пандат-мандат всем нам давали! Ты этим не хвастайся! Из твоего сундука вытащили печать Керенского. Помнишь?..
- Какую печать Керенского?
- Обыкновенную печать на бумаге!
- О аллах, что он говорит! Это же была бумага, выданная в то время Кокчетавским уездным земотделом. Разве это печать Керенского?..
- Тогда почему ты такую бумагу хранил?
- Потому я хранил, что ты сам осколок кровавого Николая!
- Товарищи, прекратите споры. Давайте закончим дело! - сказал милиционер, поднимаясь с места.
До сих пор хотел он, чтобы люди наговорились, а теперь пришла пора взять вожжи в руки.
- Вы сказали, что привезли бумагу. Ну, и что прикажете делать? - обратился к нему Хасен.
- Согласно распоряжению суда; я должен взять эту женщину с собой в район на допрос,- ответил милиционер.
- Кто же ее будет допрашивать и о чем? - не унимался Хасен.
- Согласно предписанию суда, допрашивать буду я; а какой допрос должен быть, про это написано в бумаге,- ответил с важным видом милиционер.
- Не бывать этому! - крикнул Хасен.
- Я не пущу жену с тобой! Сам я на казенных работах, жена в рабочей столовой готовит обеды. Она не пойдет! - запротестовал Бузаубак.
- Тогда это будет считаться неподчинением закону. Ты обернул рукав красной повязкой, а признавать законы не желаешь. Ну? - еще важнее произнес милиционер.
- Если хотите допросить - делайте свое дело здесь, - потребовал Азимхан.
- Да, да, можно допросить и здесь,- поддержал его Хасен.
Милиционер посмотрел на дверь и ответил:
- Тогда все должны выйти отсюда.
- Послушайте, у меня есть слово. Прежде чем вы допросите эту женщину, я хочу допросить вас самих!- сказал Азимхан. Все посмотрели на него с удивлением. Милиционер, скуластый, среднего роста, безусый и большеглазый, с маленькой шишечкой между бровей, в недоумении взглянул на Азимхана и растерянно спросил:
- Как допросить, о чем допросить?
- 0 том, как вы будете допрашивать. Так же, как и в прошлом году допрашивали в Жана-Арке дочь Алимжана Бепекен или как допрашивали жену Бакира? - спросил Азимхан.
Милиционер побледнел. Желтоватые его глаза погасли.
- Азимхан! Про какую жену Бакира ты говоришь? Брось чепуху городить... - прошептал он.
- А вот посмотрим, чепуха это или нет? Были вы в прошлом году в Жана-Арке?
- Были, ну и что же?
- В ауле Алимжана ночевали?
- Не знаю я никакого Алимжана, а тебе не советую врать и мешать власти. Пожалуйста, без провокаций!
- Так вы забыли про Алимжана? А помните, как вы ночью будили его дочь? Но когда она не приняла вас к себе, вы объявили, что позументы на ее бешмете - царская награда, и составили на нее протокол! Пом-. ните?
- 0 аллах!- Этот джигит говорит о том, чего я в жизни не слыхал!
- Это неслыханное дело, конечно, зато виденное собственными глазами. Дальше, в тот же день, по пути вы заехали в аул Бакира и за то, что он не зарезал ягненка, и за то, что панталоны его жены были из красного материала, какую вы бучу подняли? Ну, и... составили протокол! Тоже забыли, да? - напирал Азимхан.
- Ай, джигит, не болтай зря! Я сюда приехал по срочному поручению суда. Ты, наверное, не читал вчерашний декрет КазЦИКа? Ты глупый человек, ты не знаешь, где ждет тебя погибель! Ты распространяешь контрреволюционные слухи! - свирепея, прохрипел милиционер.
- Про какой декрет КазЦИКа вы говорите? Не злоупотребляйте властью и покажите этот декрет. А контрреволюционной агитацией занимаются вот такие именно, а не я... То, что вы устраиваете в глухом ауле, здесь, среди рабочих, не выйдет. Хотите восполь- зоваться простотой Бузаубака! Но из этого ничего не получится. Вас я вспомнил и теперь отсюда вас не выпущу... Где сивый конь и гнедая кобылица Алимжана, на которых вы тогда ускакали? - наседал Азимхан.
Милиционер растерялся.
- Что за новые выдумки? Какой KOHb? Какая кобылица? Я и близко не подходил к Алимжану.
- Ты сел на сивого коня Алимжана, а на кобылицу посадил подводчика-мальчика и когда проехал Нильдинский завод, то мальчика оставил около каких-то подводчиков и, забрав кобылицу, уехал дальше, по направлению к Акмолинску. Разве не ты был тогда? Теперь как бы вам не пришлось ответить перед судом, как бы не пришлось уплатить Алимжану за коня и кобылицу, - продолжал Азимхан.
Присутствующие сидели затаив дыхание, с широко открытыми от удивления глазами.
- Мирза, я думаю, что вы меня спутали с кем-нибудь другим? - попытался вывернуться милиционер.
- Не спутал я вас ни с кем, а вас, кажется, зовут Капа н?
- Да... Капан.
- Ну что, и теперь будете отказываться?
- 0 аллах, я совершенно не знаю этого Алимжана. Правда, я был в Жана-Аркинском районе, но как я могу принять на себя вину всех людей, которые туда приезжали?
- То седло с серебряными стременами, на котором вы восседали, когда приехали сюда, разве не принадлежит Алимжану? Удивительно, как это вы с такими преступлениями, с такими злоупотреблениями не попали под ту самую статью закона, про которую здесь говорил вот этот аульнай, - издеваясь, проговорил Азимхан.
- Товарищ, вы человек с большим будущим, как я вижу, и такую клевету бросьте говорить! Лучше давайте по-человечески, по-хорошему поговорим! - сказал милиционер, сдаваясь.
Теперь Шакир и милиционер уже сами не рады были затяжному делу и старались подобру-поздорову . унести ноги, избавив свои головы от беды.
Коренастый рыжий мужчина вышел из барака, погладил красивые выжженные солнцем усы, взял сло-
манный жестяной таз, лежавший около барака, и начал ' бить по нему березовой палкой. Поднялся такой трезвон, будто поп взобрался на колокольню. Люди засуетились и по одному стали выходить из бараков, точно сурки из своих норок. Из крайнего барака вприпрыжку выбежал высокий, безусый, смуглый джигит и, смеясь, закричал:
- Ну, <рыжий жеребец> заржал! Шевелитесь, ребята!
Все закипело кругом, как в муравейнике. Жены рабочих и детишки высыпали на улицу. Стало шумно. Одетые пестро и легко, по-летнему, рабочие с веселым говором двинулись на участок, неся кирки, лопаты. На головах у одних шляпы, у других - тымаки, у третьих - кепки или просто платки.. Поблескивая темно-коричневым загаром, шли они, землекопы, строители новой дороги. Многие из них направлялись прямо к насыпям, а иные на озеро, на луг, за лошадьми.
Начался рабочий день землекопов. Засучив рукава, поплевав на ладони и крепко держа лопату, с хрустом режут они землю и ловко выбрасывают ее из глубоких черных ям. А к ямам уже подкатываются телеги, и их короба наполняются жирной, лоснящейся на солнце землей. И от ям к высокой насыпи гуськом ползут груженые возы, а там, причесывая насыпь, подравнивая полотно, тоже суетятся люди. Они принимают землю, разбрасывая ее ровными слоями, готовят рассчитанную инженерами подстилку под стальные пути.
Чуть поодаль группа рабочих с кайлами, с тяжелыми ломами штурмует холм. Его надо прорезать насквозь, надо сделать так, чтобы ровной, как стрела, была новая железная дорога. И все они, триста дюжих, загорелых землекопов, каждый на своем месте, каждый со своим инструментом в руках, встречают утро знойного трудового дня. То и дело доносились веселые шутки.
- Эй, смотри, кайло слетит с древка!
- Ха-ха-ха!
- Уай, Халкен! Его кайло такое же, как и сам хозяин!
- Ай, ты смотрел бы уж лучше за своим кайлом!
- Эй, что с тобой? Почему ты ковыряешь землю, как старик жер-ошак?
- А что же, по-твоему, жер-ошак легче рыть?
А возле бараков идет своя, особенная жизнь. Смеются и капризничают дети, хлопочут возле очагов жен- шины. Одна из них отправилась собирать кизяк. За ней еще вышли несколько женщин с мешками. Другие возятся с телятами, с коровами. Третьи развешивают на веревках одеяла, постели, чапаны. Постепенно говор и смех начинают стихать; лязг лопат, звон кайл и ломов постепенно', заглушают все остальные звуки.
Сначала в этом бараке жили четверо. Все они слыли за холостяков.
Недавно к ним приехали еще двое. У одного из них была молодая восемнадцатилетняя жена. Имел он лошадь и две коровы и старый шалаш. Второй - совсем еще мальчик и ничего не имел. Первые четверо с малых лет приучены к труду и знакомы с нуждой. Двое из них раньше работали в батраках по разным людям и чернорабочими на Нильдинском, Спасском и Экибастузском заводах. Один из них, кроме того, заглянул и на Иртышское пароходство, но, не найдя там работы, приехал сюда на. стройку дороги Кокчетав - Петропавловск. Другой, тоже немало поколесив по родной и широкой степи и не сумев нигде устроиться, приехал сюда и нашел здесь себе и хорошую работу, и веселую жизнь.
Познакомимся с ними ближе.
Вот сероглазый, горбоносый и скуластый, высокого роста, безусый, смуглый джигит Хасен. Ему уже под сорок. ~Кена и дети его живут где-то в ауле. Серые глаза его всегда серьезны, и смотрит он исподлобья. 0 нем говорят, как о человеке с выдержанным характером, и товарищи всегда питают к нему особое уважение за его прямоту, правдивость и органическое отвращение ко всякой, даже самой безобидной лжи. Говорит он всегда спокойно, обдуманно, умея обходиться без лишних слов. А когда заговорит, то голос его рокочет, этаким сдержанной силы басом. В плечах он широк, а из-под рубашки выпирают круглые мускулы рук и груди. Если одеть Хасена в кольчугу, накрыть его голову стальным шлемом, привесить к поясу кинжал и саблю, а через плечо перекинуть ремень с колчаном и упрф ий резной щук, дать ему в руки пику да посадить его верхом на красавца коня, то превратится оц в сказочного молодца-батыра. И' вы невольно воскликнете: <Вот это да! Вот это батыр Хасен! Он бесстрашен, он не боится ни стрел, ни огня!> Второго джигита зовут Халкеном. На первый взгляд ничем особенным он не отличается. Самый обыкновенный человек.
Третий - Сатай. В своей жизни он делал все, что приходилось. Видал .он всякие виды, много испытал горя, много пережил и радостных, счастливых минут. И может быть, эта непостоянная, причудливая судьба сделала Сатая подвижным, вертким и ловким.
Имя четвертому - смуглому, горбоносому джигиту - Азимхан. Его грудь не уступит груди Хасена. Густая борода его подстрижена, на подбородке торчит маленький черный клинышек. Азимхану лет тридцать пять - тридцать шесть. По природе своей он добродушный человек, но стоит ему только возмутиться чем-нибудь, как усы его ощетинятся, глаза заблестят и, кажется, он готов уже сейчас выйти с кулаками на противника. И плохо тому, кто попадет под его руку. Азимхан обычно старается больше слушать и меньше говорить. Но если его втянуть в разговор и если он примется о чемнибудь рассказывать, то вы заслушаетесь. Он умеет находить красивые слова, меткие сравнения, он умеет словами рисовать наружность и характеры людей и красочно говорить об интересных событиях. Он наблюдателен, ничто не пропустит мимо.
За товарищей Азимхан готов идти в огонь и в воду, и вряд ли он остановится перед любой опасностью.
Это он как раз и есть тот самый Азимхан, который так ловко выставил из аула милиционера. Все близкие Азимхана знают, что он человек большой души; зато тем людям, с которыми Азимхан не был в близких отношениях, трудно было догадаться, что это за человек. Даже родные ero братья - и те не знали хорошо Азимхана и считали прощелыгой. Братья Азимхана имели небольшое хозяйство; им хватало на жизнь, и они не стремились к большему. Азимхан же не сидел дома, а всегда уходил все на новые и новые места и лишь изредка забредал домой. Тогда старуха мать собирала его сверстников и говорила:
- Вот, посмотрите на него, милые вы мои. Посмотрите, какой он стал непоседливый, какой бродяга! Женить, что ли, его, а?
- Апа, вы только и твердите - женить, женить. А подыскать невесту? На какой же девушке вы меня жените?
И сверстники тоже говорили: - Да, апа, ведь вы ему до сих пор не сосватали невесту.
И когда молодежь так отвечала матери, старуха сокрушенно, качала головой и говорила нараспев:
- Ой-пырмай! Вот как вы думаете! Мы для него не сосватали еще невесту, а? Да только он пожелай- всегда найдем, самую хорошую девушку найдем.
Азимхан был грамотен. Правда, писал плохо, но читать умел хорошо. Когда-то, еще мальчишкой, с жаром читал он былины, песни, и за голенищем его широкого сапога всегда можно было найти какую-нибудь книжку.
Вот он стоит у ямы. На нем только рубашка и кальсоны. Рукава рубашки засучены, воротник распахнут, ноги босы, голова не покрыта. Опоясан он тряпкой, в руках железная лопата. Ею он подхватывает землю, вывороченную Халкеном, Сатаем, Бузаубаком, и бросает в плетеный короб телеги. Тяжелую лопату он поднимает с такой легкостью, как будто на ней не щебнистая земля, а сухое, душистое сено.
Пятого звали Бузаубак. Бузаубак приехал из аула, кочующего в тридцати - сорока верстах от строительного участка. Усы и борода у него черные, щеки впалые, скулы обтянуты лоснящейся коричневой кожей. Глубокие борозды морщин - следы тяжелого труда и лишений - изрезали лицо вдоль и поперек и напоминают арыки в поле. Чем-то он похож на верблюда, у которого от тяжелой работы за всю долгую верблюжью жизнь ни разу не выпрямлялся горб. Похож он и на свою клячу. Она лохмата, костиста, и с ее шеи никогда не снимали хомут.
С ранних детских лет Бузаубак ни разу не был свободен от тяжелой работы и не знал он двери, которую бы не открывал в поисках куска хлеба. Многое пришлось ему испытать на своем веку.
Он работал у татар, работал у русских, у казахов, гонял скот богатых купцов на Ирбитскую ярмарку, сопровождал обозы с товарами в Нижний, косил сено, метал стога, долгими знойными днями не разгибал спины с серпом в руках, возил снопы, молотил, таскал тяжелые мешки чужого урожая. Он ухаживал и за рысаками у городских богачей, был кучером и конюхом, работал и на Кокшетауских золотых приисках.
Работал Бузаубак обычно не зная усталости, движения его были быстры и точны. Прыток он был и ха- рактером. Если Бузаубак захочет что-нибудь сказать, то не посмотрит ни на что и тут же сразу выпалит все.
Была у него наклонность быстро сердиться, но, осердясь и вспыхнув, как порох, он очень скоро успокаивался. Часто его пискливый голос, звонкий, как у хорька, раздавался то тут, то там.
И многое он потерпел за язык свой. Какие бы ни были могучие и сильные баи перед ним, он не стеснялся своих слов. Острый, как шило, и горький, как лук, язык его безжалостно вонзался в противника. Но насколько Бузаубак был быстр, настолько он был простодушен и бесхитростен. А лгать Бузаубак не умел совсем.
Первая жена, за которую он уплатил все что имел, умерла, оставив ему двух ребятишек. Дети вскоре тоже умерли.
Встретились ему после этого еще две женщины. Одна попалась какая-то взбалмошная, вздорная и скоро ушла от него. Другую же за распутную жизнь он бросил сам и женился на четырнадцатилетней дочери одного бедняка. За эту девочку он отдал шесть голов скота. Теперь ей было девятнадцать лет.
Многое вытерпел Бузаубак из-за своей четвертой жены.
В ауле все зарились на его расцветающую красавицу жену, всячески старались обидеть Бузаубака. Брат ему не помогал, а жить только пастьбой скота было невозможно. И вот Бузаубак приехал сюда, на стройку железной дороги, и подружился с четырьмя джигитами, вступив с ними в артель. Лошадь и две коровы были хорошим подспорьем этой дружной и работящей артели. Но вскоре о новом месте работы Бузаубака узнали в ауле, и Факир с милиционером прибыли сюда, пугая Бузаубака судом.
Сейчас на Бузаубаке поверх грязной рубахи старый черный бешмет. На рукаве бешмета - красная повязка, на воротнике - значок члена МОПРа. Одет он в кальсоны, на ногах болтаются старые плохонькие сапоги с отвисшими голенищами. На голове овчинный тумак, ушки тумака закинуты к затылку и связаны засаленной тесемочкой. В руках Бузаубака лопата. Со всей артелью он разворачивает черные пласты земли и не обращает внимания на то, что по лицу катятся грязные струйки пота.
Вся эта артель взяла у начальника дороги сдельно подряд и торопилась как можно скорее закончить его. Вместе с Бузаубаком приехал мальчик, хромой на левую ногу, низенький, смуглый, с лицом, изрытым оспой. На голове мальчика - черная овчинная шапка, напоминающая груду рваного тряпья.
Строительный участок как муравьиная куча. Люди бегают, суетятся, шумят. Они поднимают низкие места, пополам разрубают холмы, возводят высокие насыпи, строят прочную постель для полотна железной дороги.
Время от времени доносится сдержанный говор, его перекрывает разноголосый шум и спор, потом вспыхивают звонкие голоса погонщиков, несется визгливый скрип телег, и видно, как лошади, изгибая спину, тянут тяжело груженные телеги. Скрежещут лопаты, звенят тяжелые кайла, бухают острые ломы.
Азимхан смотрит кругом и шевелит губами.
Хорошо человеку в лучезарный светлый день в широкой степи, покрытой цветистым ковром зреющих трав! Хорошо человеку под небом, натянутым, как шелковый купол! Хорошо человеку в степи, когда воздух чист и прозрачен, как горный ручей, когда звонкими трелями упиваются жаворонки, когда заманчиво синеют зовущие дали! Да, хорошо в такой день человеку!
Азимхан, упиваясь красками и звуками степного дня, слушал сдержанный гул труда и воспринимал его как чудесную музыку. Четкие и размеренные движения людей, лошадей, мерные взмахи лопат и кайл казались ему стройным танцем труда.
Вот она строится, вот она идет - железная дорога! Кто видел, кто слышал ее раньше в казахской степи! Это она дала Азимхану счастье уловить чутким ухом до сих пор незнакомую музыку, заметить зорким глазом неизвестный до сих пор танец.
Вот она, железная poporat
Своим грохотом, от которого содрогается земля, она пробудила сонную казахскую степь, она пробудила дремотную, забитую казахскую бедноту!
Азимхан стоял, смотрел вдаль и смутно осознавал все величие новой жизни.
Да! Вот и мы, степные казахи, строим стальной путь, .мы гладим, мы причесываем жирную землю, мы раз-
резаем холмы, мы срываем курганы, мы засыпаем низины и болота!
Разве это не новая песня, разве это не чудесная мелодия, когда триста рабочих равномерно, в такт, взмахивают, подбрасывают тяжелые комья земли и в такт их движениям рождаются гулкие звуки? Лопата, кирка, кайло и тяжелый лом раскачиваются в крепких руках, уверенно и крепко вгрызаются в землю. А все триста рабочих встают, работают и ложатся в одно время. И все их движения рассчитаны точно. Разве это не танец?
Склонилось солнце. С юга дохнул мягкий, ласковый ветерок. И ветерок и золотые лучи угасающего солнца нежно ласкают'тело. Весь день оно опьянялось густым ароматом щедрого лета, и теперь вечерний ветерок бархатным дыханьем своим освежает его, бодрит и радует. А солнце садится все ниже и ниже, становится огромным и красным. Все легче, все нежнее ветерок. Вот он, словно шелковым платком, касается щеки; и его прикосновение кажется нежным дыханием красавицы. С востока надвигаются сиреневые сумерки, воздух становится гуще, стихает ветерок, и великий покой ложится на землю. Солнце' стало уже багровым. Лучи его слабеют, все более сгущаются сумерки. И вот солнце сошлось с землей, опутав ее легкой золотой паутиной своих последних лучей.
Рыжеусый и коренастый русский взобрался на телегу и начал березовой палкой колотить в таз. Он колотил и кричал. Рабочие бросали лопаты, кайла, ломы, вылезали из ям, бежали с насыпи, громко переговариваясь, посвистывая и хохоча. Высокий джигит подбежал к телеге и закричал рыжеусому:
- Ага, <рыжий жеребец> заржал! Курайт, курайт, <рыжий жеребец>!
Рабочий день окончен. С расстегнутыми воротами и с чапанами через плечо или совсем без рубах, землекопы шумными толпами возвращались с работы.
- Эй, не балуйся, пожалуйста! С ума, что ли, спятил,- басит кто-то в толпе.
- Куок, куок, куок',- дразнят его в ответ.
Кругом все хохочут.
- Смотри, там уже борьбу начали.
Толпа остановилась и плотным кольцом окружила двух парней.
- Не поддавайся, не поддавайся, Халкен. Дай ему подножку.
- К у о к - так дразнят свирепого быка. - Эй,швыряй,швыряй!
- Э-упп!
- А, порази тебя бог, свалил тебя Халкен!
- Ну, вот и поборол тебя Халкен!
Все подняли на смех смуглого с мышиными глазками джигита, побежденного в борьбе.
В это время к станции Азат, шумно пыхтя, с пронзительными свистками подошел со стороны Петропавловска поезд. Землекопы выстроились по бокам насыпи и стали ждать.
- Поезд идет! Поезд идет! Поезд! - закричали все наперебой.
Временное полотно железной дороги было совсем рядом. И вот, отбрасывая назад густые клубы дыма, выскочил из-за холма паровоз. Подходя к строительному участку, он замедлил ход. И, словно задыхаясь от бега, шумно фыркая, остановился среди толпы. Это был продуктовый состав. С подножки одного вагона спрыгнул на землю темнобородый завхоз Максим, развозящий по линии хлеб, чай, разные товары, и закричал:
- А ну, ребята, подходи. Хлеб привез!
Максима окружили со всех сторон.
- Белый хлеб привезли! Белый хлеб привезли! Белый хлеб привезли! - пронзительным голосом кричал в стороне мальчишка, припустив со всех ног к поезду.
Максим поздоровался с рабочими, отпустил одну- другую шуточку по их адресу и снова взобрался в вагон.
- А ну, ребята, принимай! Захар! Тащи сюда телегу.
Скоро паровоз рявкнул и поезд тронулся дальше. Землекопы разобрали буханки и пошли к баракам.
Однажды как-то в шутку кто-то из рабочих назвал десятника Захара <рыжим жеребцом>. С тех пор и осталась за ним эта кличка. Был Захар бородатый с огромными лохматыми усами, весь обросший ярко-рыжей шерстью. Даже густые и длинные брови, нависшие на его серые глаза, были рыжими. Брови он иногда подстригал.
Имел Захар обыкновение созывать людей на работу громкой игрой на своеобразном гонге - березовой палкой бил он о жестяной таз. Так же возвещал он и конец работы. Ударяя палкой по тазу, он густым басом гудел: <Пора на работу> или: <Шабаш, кончай работу>.
Солнце, похожее на золотое блюдце, остановилось, одним своим краем упираясь в далекую черту горизонта. Словно красивая ткачиха, разбросавшая золотую пряжу свою, солнце, уходя на покой, собирало лучи. От этого переменчивой и чарующей была степь. Травы катились вдаль, как морские волны, лучи заходящего солнца играли на них тысячами цветов. Лучи покрывали степь то легкой позолотой, то ярко-красным тончайшим шелком, то мельчайшей оранжевой пылью, то полупрозрачным сиреневым платком. Безбрежная, необъятная степь походила на океан, и казалось, что этому океану нет ни конца, ни начала. И вот уже океан стал темно-синим, вот он нахмурился, и волны трав, раскрашенных последними лучами солнца, стали едва заметными в густеющем теплом мареве сумерек. И вот уже темно-синее море стало чернеть. Тоненький краешек солнечного диска, как дорогой расплавленный металл, засиял на темном рубеже горизонта. Он становился все меньше и меньше и вдруг как-то быстро, как-то незаметно для глаза исчез. Алая заря закрыла всю западную половину неба, заиграла роскошными красками, потом улеглась, померкла, зеленоватое покрывало раскинулось на ее месте, а сумерки надвинулись, и яркими черными силуэтами, словно нарисованные, стали выделяться деревья, горы, бараки. Пришел тихий июльский вечер.
Там, у насыпи, где весь день раздавался звон лопат, наступила задумчивая тишина. Но ожили, зашевелились, зашумели, засверкали огнями молчавшие весь день бараки. Землекопы толпились то у одного, то у другого барака, делились впечатлениями дня, подшучивали друг над другом, спорили. А у барака, где жил <рыжий жеребец> и где помещалась общая кухня, с ведерками, с чайниками стояли в очереди люди. Здесь ежедневно утром и вечером дежурный раздавал кипяток. Здесь ежедневно утром и вечером обсуждались наиболее интересные события из жизни поселка, разрешались конфликты и завязывались новые, здесь из уст в уста передавались всякие новости. Словом, у медных котлов было нечто вроде походного клуба, где каждый мог чем-нибудь да развлечься.
- Эй, Отарбай, Шабдан, скажите жене Отекена, чтобы она не выливала воду возле котлов! Пусть по- ближе свой чайник ставит, надо под самый кран,- говорил, смеясь, широконосый Сапак.
- И тебе хватит, Сапак, останется, если ты даже захочешь налить воды в свои ноздри! Ну-ка, подставляй-ка лучше свою морду под кран,- отозвалась краснощекая Камиля.
- Ха-ха-ха! - засмеялись кругом.
- А вот, смотрите, жена Ивана, Марфа, за кипятком идет! Ишь ведро какое прихватила,- крикнул кто-то из толпы.
- Марфа, твоя бедра большой, кипяток малай,- на ломаном русском языке крикнул Сапак. Он считал, что хорошо говорит на русском языке, и был доволен этим.
- Сам ты большой бедра, шайтан,- смеясь, ответила ему Марфа.
Но вот разобран кипяток, и все у своих шалашей и бараков умываются, фыркая и потягиваясь, покряхтывают и расправляют натруженные за день и сладко ноющие плечи и поясницы. Затем идут в бараки, расстилают вместо скатертей кто свой платок, кто холщовый мешок, режут хлеб, готовят чай.
Дома уже и те, кто имеет своих лошадей. Они их распрягли, вычистили и увели в поле на пастьбу. Коровы тоже подоены и мирно стоят чуть поодаль от бараков, тяжело вздыхают, изредка мычат и жуют свою нескончаемую жвачку. А телята вьются рядом, тычась теплыми, сырыми губами.
Свистя крыльями, откуда-то из-за холма пролетели к озеру утки. Они плавно спустились на воду, но испугались мальчишку, замешкавшегося на берегу озера со своей коровой, и улетели обратно.
Тихо.
Приглушенными голосами беседуют между собой в ожидании чая землекопы. Но затихают и последние разговоры. Душистый чай разлит по кисе, и, кажется, нет ничего вкуснее этого горячего напитка, этого тонкого аромата от чая.
Шалаш Бузаубака, покрытый старыми, насквозь прокопченными кошмами, стоял вблизи барака, в котором жила вся его артель. Сегодня возле его шалаша собралось много народу. Все сидели кружком, поджав под себя ноги и широко расставив колени, пили чай из черного, . покрытого густым слоем сажи чайника. Вместо скатерти была постлана старая кошма. Чай пили кто из кружки, кто из кисе, кто из блюдца.
Бузаубак сидел возле жены. Время ~от времени, он приподнимал уши тумака и ладонью стирал со лба пот.
- Покрепче наливай, покрепче,- попросил он, подавая жене пустую чашку.
- Чай скверный,- ответила ему жена.
- Почему? Разве может плохо завариваться чай, привезенный из районной кооперации? - недоумевал Бузаубак. Слово <кооперация> он выговаривал <капера-
типсия>.
Гулия - так звали жену Бузаубака - была тоненькая, смуглая женщина с румяными щеками. Вороненые брови ее были похожи на крылья ласточки. Круглые глаза ее блестели, как смородинки. Две черные косы спускались с плеч, как шелковые жгуты. Она никогда не бросит слова на ветер. И если есть посторонний человек, то строго следит за своими движениями и за словами. Каждое слово Гулия растягивает, словно поет песню.
Она еще была совсем маленькая, когда умерла ее мать, и четырнадцати лет от роду она вышла замуж, проданная отцом Бузаубаку.
Из-за своей молодости, из-за своей красоты много горя пережила Гулия. Люди завидовали Бузаубаку и плели про них бесконечные надоедливые сплетни. На эти сплетни Гулия старалась не обращать внимания, живя полноправной хозяйкой в доме Бузаубака. Она ухаживала за коровами, берегла заработанное добро, шила, чинила, прибирала шалаш.
За красоту, за хозяйскую заботу и о нем, и о доме Бузаубак очень любил Гуляю и старался на каждую лишнюю копейку сделать ей что-нибудь приятное: купить красивое платье или камзол или что-нибудь вкусное.
На Гулии камзол из черного сатина, без рукавов и цвета березовой коры широкое длинное платье. Голова ее повязана маленькой зеленой шалью. Она ловко разливает чай гостям Бузаубака и, где это надо, бросает нужное слово, всячески поддерживает беседу. Но этого, пожалуй, и не нужно: сегодня у всех хорошее расположение духа, так как завтра - выходной день, а с ним веселый отдых или на берегу озера, или в ближайшем ауле. Тихо.
Темно-синим бархатным шатром раскинулось небо над черными степными просторами. И по этому мягкому бархату неба щедрой рукой рассыпаны миллионы золотых мерцающих звезд. Звезды лучатся, играют в безграничных пространствах голубого неба.
Тихо.
Эта степная тишина, кажется, плывет куда-то, кажется, колышется над травами, над озером, над холмами и дальними горами.
Тишина.
Только возле бараков слышатся веселый говор и сдержанный смех.
Сгущается тьма. Лучатся звезды, горят костры. Время от времени, вспыхивая, летит над озером и гаснет вдали задумчивая песня.
Возле шалашей Хасена и Бузаубака горит костер. Шагах в десяти от костра, привязанные к телеге, лежат коровы с телятами. На треножнике висит большое черное ведро. Под ним слабым синеватым пламенем горит кизяк. В ведре варится баранина. Ведро закипело, пена, шипя, вылилась через край на огонь, пахнуло мясом. Огонь погас, но через секунду вспыхнул ярче прежнего. Гулия березовой поварешкой стала снимать пену. Хромой мальчик горящей щепкой светил ей.
Хасен, Бузаубак, Сатай, Азимхан и Халкен сидели вокруг костра.
Задумчиво глядя на костер, Хасен рассказывал приятелям о своей молодости, скитаниях, о работе на заводе.
- Да, когда я работал на заводе, то зарабатывал больше многих. Но доставалось мне это нелегко.
- Хасен, а на Экибастузе каменный уголь добывают? Я хотя сам и не спускался под землю, не работал там, но видел, как добывают медь. А ты расскажи нам, как уголь вырубают в шахтах,- перебил Хасена Сатай.
- Добрый вечер! - подошел к ним чернобородый мужчина.- У вас что, все еще мясо варится?
- Поздно начали,- ответил Халкен.
- Гулия, дай, пожалуйста, горсточку соли взаймы,- обратился бородач к жене Бузаубака.
- Дай ему соли, - сказал Бузаубак. - Рахмет, - поблагодарил бородач и ушел.
- Так вот, - продолжал Хасен, - если ты видел, как добывается медь, то я тебе скажу, что так же добывают и уголь. Там такие же шахты, укрепленные деревянными стойками. И если уголь лежит далеко, то шахта глубокая, а если близко, то и шахта мелкая. Спускаются в шахту по деревянным лестницам. Лестницы имеются и внутри самой шахты. Рабочий спускается в шахту с фонарем, привязанным к поясу, добирается до своего забоя и начинает рубить уголь. Нарубленный уголь подкатывают в вагонетках к колодцу, а оттуда большими бадьями вытаскивают наверх. Обычно ходят две бадьи. Когда одна спускается вниз, другая поднимается вверх. Вытаскивают их или машинами, или, как чигирь, тянут лошадьми. От каждого забоя в разные стороны расходятся такие же забои. Получается, как в мышиной норе: ходы во все стороны.
- А неужели под землей так и будут копать без конца и края? - воскликнул удивленный Сатай.
- Нет, копают до тех пор, пока в этом забое не кончится уголь. Как только уголь кончится - идут в другие места, на новый пласт и там копают. Если в этом районе угля мало настолько, что его нет смысла добывать, то роют другую шахту.
- А чем роют шахты - кайлами или железными отурами? - заинтересовался Сатай.
- Где пласт угля тонкий, там копают кайлами. Но где толще, там, конечно, применяют острые отуры.
- А где этот Экибастузский завод? - спросил долго молчавший Бузаубак.
- В Павлодарском уезде,- ответил Хасен.
- Но под землей работать все же тяжело. То, что мы сейчас делаем, по сравнению с работой в шахте, можно сказать, не работа. Когда люди выходят из шахты, то у всех лица черные, как сажа,- сказал Сатай.
- Конечно, никто не скажет, что под землей работать легче,- согласился Хасен.- Раньше эти заводы были в руках капиталистов, не так, как сейчас, а им что? Им бы только загребать побольше прибыли. Ну, и выжимали они из рабочих последние соки.
- Да. Плохо было, да! - откликнулись остальные. К костру подошли двое мужчин.
- Добрый вечер! - поздоровались они. Один из них взглянул на ведро с видом человека, у которого украли мясо, и сказал: - Видно, сегодня решили попировать, а?
- Что ж, не так, как вы. Мы не ходим каждый вечер от костра к костру, не глазеем на чужую сурпу и не глотаем слюнки,- ответил, смеясь, Сатай.
Все захохотали.
- Они могут быть сытыми даже лишь глядя в глаза друг другу,- давясь хохотом, сказал Халкен.
- Не хвастайтесь. Завтра и мы вам покажем наше искусство,- огрызнулся джигит по имени Сапак.
Сапак попросил у Бузаубака насыбай, заложил за губу, сплюнул и, хитро взглянув на Гулию, сказал:
- Ай, какой у тебя табак горький. Говорят, у кого жена злая, у того и табак злой. Наверное, супруга хозяина злючка?
- Не в этом дело, Сапак,- ехидно вставил Сатай.- Видишь ли, этот табак вырос на том месте, куда злая матушка ходила по нужде. Вот поэтому он и горький.
Когда гости ушли, Хасен продолжал прерванный рассказ.
- Конечно, нелегко работать в шахте: и опасно, и для здоровья вредно. При царском строе работа под землей была настоящим адом. Когда я работал в Экибастузских копях, то в одном забое, там, где был толстый слой угля, с потолка все время бежала вода и никто не мог забить шурф. Управляющий, рыжий такой, бородатый, пристал ко мне. <Сделай, говорит, Хасен. Я тебе в двойном размере оплачу, казенную одежду выдам и через каждые два часа буду посылать тебе сухую одежду>. Ну, отказываться было, конечно, нельзя. Я согласился. На голову, как из ведра, лилась вода, под ногами вода - ступить некуда. Кругом темно, как в могиле, и жарко, как в аду. Фонаришка едва жив, светит себе под носом - и только, а дальше - тьма...
И вот стою я один и большим молотком бью шурфы. Весь грязный, мокрый с головы до пят, а работать надо. Откалываю уголь, нагружаю вагонетку; в вагонетку впряжена лошадь, двое рабочих все время выкачивают воду с места моей работы. Управляющий действительно каждые два часа присылает сухую одежду и сухие сапоГи. Так проработал я два дня. Когда шурфами была испещрена вся стена забоя и когда заложили туда порох и взорвали, - дело было сделано. Весь уголь выбрали отсюда, я повел забой по другому направлению. Управляющий действительно уплатил мне за это время в двойном размере да еще дал четверть туши коня, сломавшего в шахте тазовую кость. Конь был жирный, так как его все время кормили овсом. Ну, когда я принес мясо, все обрадовались. Наварили сколько хотели и так наелись жирной конины, что и вспомнить приятно.
Хасен замолчал, мечтательно глядя вдаль.
- А куда стекала вода, которая была там, под землей? - спросил Халкен.-
- Как куда? Ее обычно насосами выкачивают наружу, а то ведь, если не откачивать, затопит всю шахту.
Слушатели сидели и втайне дивились мужеству сильного Хасена.
- А без труда разве заработаешь что-нибудь?- продолжал Хасен.
- Деньги, знаете ли, не так легко получить, как кажется,- вставил свое слово Бузаубак.
- Вот Азимхан, он тоже был на подземных работах. Но проработал он там недолго. Ушел. Хотя и за короткое время, он показал себя человеком большой силы, - добавил Хасен, указывая на Азимхана.
- Э, да какой бы он сильный ни был, разве под землей долго протерпишь? И вот Азимхан, видя, что в шахте работать трудно, просто взял да и сбежал,- сказал, смеясь, Сатай.
- Посмотрел бы я, как бы ты сам поработал в шахте. Откровенно скажу, я уверен, что если тебя спустить в шахту, то ты обратно и не выкарабкаешься,- отплатил Сатаю Азимхан.
Все засмеялись.
Разговор кончился. Люди притихли и нетерпеливо посматривали на варево.
- Гулия, ты помешивай хорошенько! - сказал Хасен.
- Помешиваю, помешиваю,- ответила Гулия.
- А соли положила? - спросил Бузаубак.
- Ну конечно, а как же?
Азимхан и Халкен, лежа на траве, смотрели в небо. Высоко-высоко, в неизмеримой глубине темно-синего купола мерцали мириады звезд. Небо походило на безводный океан. Алмазные разноцветные лучи звезд искрились, играя в небесном просторе. Огромный и таин- ственный мир был там, среди этих звезд и за звездами. И если долго смотреть в ночное бездонное небо, то почувствуешь странное ощущение, будто земля тихо плывет по безбрежному океану.
Халкен начал было считать звезды, но вспомнил, что в детстве старшие пугали его, говоря, что звезды считать нельзя, так как это приносит несчастье. Вспомнил и бросил считать.
<Вон семь разбойников', - подумал Халкен. - Они собираются украсть белого и сивого коня. А это их длинная веревка, протянутая от белого и сивого коня к Железному колу, к которому привязан один конец этой веревки. А вон и маленькая звездочка, украденная разбойниками красавица - дочь Уркера'.
Халкен рассмеялся над самим собой и сказал:
- А ведь мы этому верили в детстве. Но все-таки сколько таинственного в этом, сколько чудесного!
Азимхан лежал рядом с Халкеном и тоже смотрел на звезды. Но мысли его были далеки от рассыпающих алмазы звезд и от красот спокойной ночной степи. Может быть, потому что слишком глубок был небесный свод, щедро горели на нем бесчисленные звезды,' волнующая тишина стояла кругом и приятная истома разливалась по всему телу, Азимхану вспомнилась одна старинная кисса, которую он слышал еще в детстве.
<Когда-то давным-давно в Багдаде или Мисыре ~ жил отважный джигит Хасен. Однажды увидел он во сне красавицу со лбом, как луна, и с глазами, как звезды, и влюбился в нее. Пришла красавица к Хасену, тронула его за плечо и сказала: <Меня зовут Бадигулжамал. Я дочь царя Пери, а он живет за шестью небесами>. Больше ничего не сказала Бадигул-жамал и исчезла.
Проснувшись, Хасен задумался. Слова Бадигул небесной музыкой звучали в ушах. Он покинул родину, отцовский дом и отправился искать возлюбленную.
Долго ходил он по белу свету.
Однажды встретилась ему баба-яга и подсказала, куда идти.
Хасен пошел.
' С е м ь р а з б о Й и и к о в - имеется в виду созвездие Большой Медведицы.
' У р к е р - созвездие Плеяд.
' М и с ы р - имеется в виду город Каир. Много дней и ночей он провел в дороге, многое испытал. С израненными ногами, в разодранной одежде, питаясь кореньями, достиг он наконец перевала через горы Кап. Перевалив через Кап, Хасен лег под дерево и заснул. И вот слышит он во сне плач. Хасен проснулся, взглянул на дерево и похолодел от ужаса. Дерево было обвито огромной и толстой, как бревно, змеей. На вершине дерева гнездо и в гнезде два птенца. Змея подползла к гнезду. Клекот испуганных птенцов и слышал во сне Хасен. Хасен смотрел на дерево, а змея все ближе и ближе подползала по ветвям к гнезду. Хасену стало жалко несчастных птенцов. Он обнажил саблю и бросился на змею. Огромная змея, шипя и извиваясь, накинулась на Хасена. Началась смертельная борьба, и Хасен победил. Он убил змею и снова крепко заснул. Проснулся от порывов сильного ветра и страшно поразился, увидев, что над деревом кружится черная туча. Присмотревшись внимательно к туче, он понял, что это огромная птица с полосатыми крыльями. Она принесла пищу своим птенцам. В одной лапе птица держала лося, в другой - молодого марала. Это был Самрук - птица, умеющая говорить человеческим языком. Увидев Хасена, птица хотела растерзать его, но птенцы подняли шум, показали на убитую змею и рассказали Самруку, что Хасен их спас от смерти. Желая хоть чем-нибудь отплатить Хасену за спасение своих детей, Самрук посадил Хасена на свою могучую спину и полетел высоко-высоко, за седьмое небо, к девушке с глазами, -как звезды, и со лбом, как луна. Самрук принес Хасена в страну Пери. Была ночь. Мерцающими огнями блистал город Пери, и не фонари светили на улицах города, а звезды - множество звезд блистали среди чудесных дворцов и башен.
Хасен вошел в город.
Тишина. Непробудным сном спят все жители города, так как ночь здесь продолжается сорок суток. Хасен осмотрел сказочный город, подошел к золотому дворцу царя и остановился пораженный. Одетые в железные кольчуги, вооруженные серебряными айбалта, спали у входа во дворец стражи царя.
И мимо спящей стражи, мимо неподвижных часовых, мимо погруженных в глубокий сон слуг Хасен проходит через многие ворота, по богатой лестнице поднимается в золотой дом, возведенный в центре 'дворца, открывает украшенную бриллиантами дверь и находит осыпанный драгоценными камнями шелковый шатер. Вокруг шатра спят сорок красавиц.
Долго стоял Хасен, словно завороженный, и смотрел на красавиц. Красавицы были одна лучше другой. Нерешительно подошел он к шатру, откинул занавеску и увидел 'на шелковой постели погруженную в глубокий сон прекрасную Бадигул-жамал.
<Не картина ли это? - подумал он.- Не мираж ли? Не звезда ли?>
Пораженный неземной красотой Бадигул-жамал, Хасен потерял сознание.
Когда рассудок вернулся к нему, он снова, как зачарованный, стал смотреть на Бадигул-жамал. Неизвестно, сколько бы времени он упивался ее красотой, как упивается холодной родниковой водой истомленный путник в пустыне, если бы неожиданно не раздался чей-то голос:
- Эй, человеческое существом
Хасен вздрогнул от испуга, оглянулся и увидел, что это говорит павлин, сидящий в золотой клетке. Хасен бросился к павлину, стал его уговаривать, умолять, стал рассказывать ему о своей любви к Бадигул-жамал, и павлин пожалел Хасена. Павлин дал ему совет, следуя которому Хасен вскоре возвратился из царства Пери с девушкой, у которой глаза, как звезды, а лоб, как луна>.
Эта сказка, прочитанная в киссе когда-то давно, в розовые дни детства, пришла сегодня Азимхану на ум. Азимхан чмокнул губами от удивления и подумал: <А ведь вот когда-то не только дети, но и взрослые верили в такие сказки. Как меняются временами Кто теперь поверит в правдивость этого рассказа? Поверят или нет? А я верю или нет?
Но ведь сейчас полет в небо увидишь своими глазами. Только это полет не на крыльях Самрука, этополет на аэроплане. И хотя никто не видел, как звезды превращаются в зеленые фонари, но все видели электрическую лампочку>.
- Да, техника! - сказал вслух Азимхан и потянулся.
В крайнем шалаше приятным голосом кто-то запел. Это была грустная, красивая песня <Сырымбет> Ахана Сэрэ.
В урочище Сырымбет Кочует мой аул!
Я влюблен в птенца Ак-сункара, сокола.
Моя милая сестренка.
Прощай, прощай!
Ты, моя хорошая,
Выросла со мной!
Неужели ты, славная,
Будешь чужой?
Моя милая сестренка,
Прощай, прощай!
Грустный мотив этой волнующей песни еще раз повторился, лаская мягкими крыльями своими синее небо, летнюю ночь.
- Эй, Азимхан и Халкен, расскажите что-нибудь. Что зря валяться? Лучше бы поговорили,- сказал Сатай, который теперь один, скучая, сидел у костра.
Халкен поднял голову и тоже сказал:
- Азимхан, а Азимхан, ну, давай расскажи что-нибудь.
Очнувшись от долгого раздумья, все товарищи Азимхана начали тормошить его и просить.
- Что же бы вам такое рассказать? - спросил Азимхан.
- Ну, давай о том, как тебя уволили с Нильдинского завода.
- Правильно, давай об этом,- присоединились Сатай и Халкен.
- Я лучше вам расскажу сказку о небесной красавице Бадигул-жамал.
- Нет, нет, это потом. Ты сначала расскажи, как тебя уволили,- замахал руками Сатай.
- Ну, хорошо, будь по-вашему, если хотите. Это сказка о подземелье, - сказал, соглашаясь, Азимхан.
- ...Чтобы не изменила память, вся эта история у меня записана в тетрадку,- начал свой рассказ Азимхан.
- Конечно, нельзя бить человека. Нехорошо это. Но разные случаи бывают в жизни. Одни от обиды и оскорблений иногда вынуждены пойти на плохой поступок, другие из злого умысла или стремлений к легкой наживе нарушают закон, третьи... Словом, одни прыгают потому, что им холодно, а другие - потому, что они сыты и им весело. Так же вот от разных причин происходят скверные поступки.
Хозяином нашего Нильдинского завода был в те дни англичанин. Доверенным англичанина и настоящим хо- зяином шахт являлся Шагир. И вот, не стерпев обиды, я изругал тогда Шагира и избил его! Это, по-моему, похоже на то, когда человек прыгает от мороза.
Ладно... Сначала, не касаясь этого скандала, я вам расскажу о своей жизни под землей.
В те дни я работал на шахте Нильдинского завода. Самые тяжелые работы под землей - это пробой и откатка руды. Ну, а тяжелей всего, конечно, пробой. Это вам не угольные пласты пробивать, а медную руду. Трудное дело! И справиться с ним может только тот, кто уверен в своих силах.
Если шахтер не пробьет пласт на глубину в две четверти, то он выходит с <белым ртом>, а это - кошмарная вещь.
Если ты не выполнил норму пробоя, то рядом с твоей проходкой делают отметку, проставят мелом крестик - и все. И ты не получаешь ни копейки! Весь твой труд пропадает даром. Хозяева да ихние помощники установили такой порядок, и многие выходили тогда из шахты с <белым ртом>. Те же, кто был посильнее, стараясь заработать себе на хлеб, буквально зубами грызли каменные плиты, не щадя ни сил своих, ни здоровья.
Ладно... Не умея еще стоять на пробое, я часто, измученный, выползал из шахты с <белым ртом>. Шахта работала в две смены: одна смена днем, другая ночью.
Да. Худые, оборванные, грязные, спускались в шахту рабочие. Походили они на людей, заживо спускающихся в свою могилу. Нечего говорить о том, какими они выбирались из этой ямы. Весь день торчишь с фонарем под землей, скрюченный извиваешься в зеленой луже. С потолка льется вода, при тусклом свете фонаря ставишь зубило на упрямый камень и с размаху хлещешь по зубилу молотком, не жалея сил. От тяжелых ударов дрожит подземельe. И вот появляешься над шахтой, похожий на человека, который только что вынырнул из вонючего, вязкого болота. Бессильно висят руки, нервно бьется сердце, шея не держит головы.
И если после такого труда выходит человек на свет с <белым ртом>... вы понимаете его состояние?
Мне никогда не забыть дня моего первого спуска в шахту. Был я тогда двадцатилетним юношей. Что я тогда понимал? Это подземная работа с ранней юности - шахта, забой, проходка, мокрый пласт руды, духота, мутная жижа, проклятое стальное зубило, отъедающее руку, хозяйские блюдолизы-нарядчики, дове- ренный Шагир, таскающий их за собой, как свору собак, темные силуэты шахтеров - весь этот ужас до сих пор не стирается в моей памяти. Я не могу забыть ни одной мелочи, даже самой маленькой, хотя бы такой, как вот эта пуговица.
Так... Ладно... Когда я впервые спускался в шахту, я был полон самоуверенности неопытного юноши. Стали одеваться люди, выходящие на работу, оделся и я, люди привязали к поясу фонари - я тоже привязал фонарь, взял с собой спички и пошел на работу.
Начиналось бледное зимнее утро. Едва-едва брезжил несмелый рассвет. Стоял крутой мороз.
В тот год зима была снежная. Домишки заводского поселка утопали в сугробах. Словно длинные, вытянутые шеи, торчали заводские трубы, выпускающие клубы ярко-желтого дыма. Сотни людей, грязных и оборванных, по хрусткому снегу, в этом бледном рассвете гуськом поплелись к шахте. С ними шел и я. Вот и шахта. Дощатая коробка над ней, покрытая инеем, походила на сруб деревенского колодца. Шахтеры зажгли фонари и, словно странные какие-то звери, стали спускаться вниз по лестнице. Черный и глубокий ход в шахту напоминал пасть Жалмауза - чудовища, питающегося людьми. Удушливый воздух, поднимавшийся из шахты, напоминал его дыхание. Одного за другим поглотила ,шахта. Поглотила она и меня.
- Ладно... Спустившись в шахту, мы собрались все в будке и расселись на нарах, поблескивая тусклыми orнями жестяных фонарей, привязанных к поясам. И наш странный вид, и наша одежда, и самое место, в котором мы находились,- все говорило о том, что здесь собралась какая-то странная разновидность человеческих существ, ожидающих своей печальной участи. Если кому-нибудь, никогда не видавшему шахты, приснится такая картина, он, обливаясь холодным потом, вскочит с постели.
Да... Пещеру, которую копаешь под землей, называют забоем. Их много, этих забоев. Человек вроде десятника распределяет людей по забоям.
Они - хозяева подземелья во главе с Шагиром- свора владельца шахты. Чтобы выслужиться, беспощадно нажимают на рабочих. Их много. Каждый из них управляет каким-нибудь участком, и все они, как айгыры в косяке кобылиц, распоряжаются рабочими.
Хорошо... И вот такой десятник Масен распределил нас по забоям. Получив от него зубило и молот, я отправился в отведенный мне забой. Ну, и вышел от- туда с <белым ртом>... В первые дни я вообще выходил из забоя с <белым ртом>. Но через некоторое время начал понемногу привыкать к работе. Я стал даже зарабатывать. Но много ли там заработаешь? Если будешь получше одеваться, то нечего будет посылать домой, если будешь помогать родным - самому себе не хватит на хлеб. А вы знаете, как шахтер должен кормиться? Так вот и живешь. Целый день долбишь в подземелье камень; а на хлеб не хватает.
Ладно... Среди зимы или от простуды или еще от чего вскочили у меня на бедре чирьи. Но разве будешь считаться с чирьями? Работаю, стараюсь не слушать боли, а чирьи растут, а бедро пухнет. И вот я снова стал выходить из забоя с <белым ртом>. Хочется есть, нужны деньги, а при такой работе денег не получишь. Чирьи меня грызут. Я не сдаюсь. Я упрямо лезу в шахту. А на дворе - жгучие январские морозы...
В тот день, когда случился скандал, в одном забое нас было человек десять. Стоим рядом, бьем молотками по стальным зубилам. Хасен вот знает, что это такое, зубило. Это не просто кусок железа, а стальной, острый кол, длиной до пяти четвертей. А ведь вы знаете, что кол трудно вбить даже в мягкую землю, а тут надо вбивать его в крепкий камень.
Я отчаянно махал молотком, я долбил глыбы, обливаясь потом. Я бросался на звенящую каменную стену. Стена не поддавалась. Пласт оказался неприступным, как сталь. Вздувшееся от чирьев бедро мучительно ныло. Оно связывало меня по рукам и ногам. Ну, посадил я свою душу в тряпочку и колотил, колотил, колотил...
Десятники и Шагир заглядывали в забой, осматривали работу и молча уходили. Из каменных стен сочилась вода. Капала вода с потолка. Воду уже начали отводить в канавку, но ее не убывало. Стараемся укрепиться на кочках, но ноги скользят, и мы шлепаем по зеленой жиже.
Так... Когда в продолбленную дырку наливаешь воды, то камень как будто становится мягче. Хорошо, если это внизу, а когда долбишь почти в потолке... Много ли нальешь ладонью? А сколько времени уйдет на это... Но я нашел способ. Я стал набирать этой противной зеленой жижи в рот и изо рта вливать ее в ямку. Налив воды в ямку и вставив в нее зубило, начинаешь хлестать тяжелым молотом, а вода вместе с осколками бьет тебе в лицо. Наступил вечер. За многие часы каторжного труда я продолбил две ямки. Измученный чирьями, я бросил работу.
Скоро в наш забой пришли Масен и писарь. Они стали проверять, кто и что сделал. Очередь дошла и до меня. Масен обмерил мою ямку, что-то сказал по-русски писарю, потом поглядел на меня и на моих ямках поставил крестики.
- Как? Почему не записываешь? Зачем ставишь крестики? Если моя ямка не стоит записи, так чья ямка тогда пойдет? Вы, может быть, хотите, чтобы мы все бросили работу? - закричал я, теряя самообладание.
- Да, не запишем,- спокойно ответил Масен и, не глядя на меня, прошел дальше.
Я не знал, что делать. Сердце неровно стучало. -Я побежал за ними. Я им рассказал, что мне попал очень крепкий грунт, что мне очень тяжело работать в верхнем пласту, что меня разъедают чирьи. Десятник не слушал. Наконец он вступил со мной в разговор. Насмешливо посмотрев на меня, он сказал:
- Что? Чирьи мешают тебе двигаться? А когда ты по ночам за девчонками бегаешь - не мешают? Трудно навытяжку долбить? А говорят, ты умеешь заглядывать через заборы туда, где живут девчата.
Слова Масена прожгли насквозь мою печень. Я забыл про все. Я ругался так, как не ругался никогда. Я говорил Масену все, что приходило мне на ум.
Да. Мы дружили со славной дочерью кузнеца, отбивавшего нам зубила. И она рассказывала мне, что когда-то Масен сватался к ней. Теперь я понял, что он хочет отомстить мне. Поэтому я и разговаривал с ним так... Рабочие меня успокаивали. Но что мне оставалось жалеть, что мне оставалось терять?
Ну, пускай меня завтра уволят, пускай выгонят от- сюда. Но зачем мне терпеть издевательства какого-то Масена. Куда ни пойдешь, где ни наймешься - всегда у тебя будет дыра в кармане, такая же дыра, как и сейчас. И десятник всегда будет на стороне хозяина. И хозяин на стороне десятника.. Все они - куда ни пойди,- эти десятники, несут собачью службу у своих хозяев.
Как это случилось - я точно не помню. Но Масен сильно, ударил меня по затылку. Собака! Он пускает по ветру твой дневной труд, он же безнаказанно бьет тебя.
Ну, развернулся я и дал ему так, что он едва удержался на ногах. Меня схватили. Несколько человек навалилось на меня, но я вырвался, раскидал всех в стороны и сокрушающий удар нанес десятнику в голову. Он, как тумак, свалился в грязную лужу.
Со всех сторон сбежались люди. Пришел и наш подземный бог - Шагир. Небольшого роста, он походил на маленькую комнатную собачку. И так как именно он управлял всем подземным миром и владел нами, я все рассказал ему, все.
Я думал, что он будет на моей стороне и защитит меня от несправедливых нападок и оскорблений. Но Шагир начал кричать на меня. Он топал на меня ногами. Он буквально хотел сожрать меня. Я не знал, куда деваться. Идти жаловаться самому хозяину? Но и хо-
' зяин оправдает своих цепных собак. Слезы градом катились из моих глаз.
Куда идти, к кому? Некуда!..
Когда Масен увидел, что Шагир на его стороне, что Шагир кричит на меня, он подскочил ко мне и ударил в глаз.
Ну, что же, родился в один день, умру в один день- все равно. Я больше не мог владеть собой. Налетел на Масена. Не знаю, сколько ударов он получил от меня в лицо, в грудь, в шею. Масен закричал и шлепнулся в лужу, как мешок с телеги.
Хотели схватить меня, удержать, помешать мне, но я не давался. Когда меня схватили, а Масена подняли, я все-таки вырвался, подбежал к нему и еще раз ударил его по лицу. На меня снова набросились, снова схватили. Не помню и не знаю как, но я опять почувствовал, что свободен. Я кричал что-то, как дикий зверь. Я налетел на растерявшегося Шагира и нанес ему страшный удар по горлу. Он как-то смешно перекувыр. нулся и грохнулся на землю. Я снова дал ему в висок, затем отпрыгнул в сторону, схватил молот и стал обороняться от нападавшей толпы. Я бросался с молотом на каждого, кто подходил ко мне:
- Слушайте,- кричал я,- если кто из вас попытается поймать меня,- убью на месте и. сам умру.
Вооруженный молотом, я ушел из шахты.
Как вырвавшийся из лап черта, ополоумевший, не замечая крутых и скользких лестниц, я выскочил на поверхность. Уже вечерело. Крутила седая метель...
Я до сих пор не могу забыть этой суровой сумбурной погоды. Земля и небо - все перепуталось, все смешалось. Мне казалось, что я бегу по дну глубокого снежного моря. Пышно курились сугробы снега. Щедро сыпал снег из белесых облаков. Вихри крутились над поселком. И ни зги...
Казалось, белые черти пляшут и гоняются друг за другом. Ни до этого, ни после этого никогда не видал я такой бури.
С визгом, со свистом, с жужжанием, с тонким комариным пением мчалась сумасшедшая метель.
Не видно даже домов рабочего поселка, что расположился тут вот, рядом. И только жирный дым из заводских труб -как-то странно и зло вмешивается в эту снежную свистопляску; Я бежал в казармы. Я бежал наугад, по памяти, не смотря себе под ноги. Моя мокрая вонючая одежда покрылась ледяной коркой. Но я ничего не замечал.
И вот я в казарме.
Что мне делать? Куда идти? Кому жаловаться? Владельцу завода? Разве он будет на моей стороне?!
Назавтра меня уволили. Вот и все.
Если бы в то время мне попался сам хозяин, этот недоступный, как дьявол, англичанин, я съел бы его с костями, я выпил бы его кровь - настолько я был оскорблен, унижен и озлоблен...
Азимхан смолк.
Вокруг костра все сразу зашумели, заволновались и заговорили, перебивая друг друга.
- Какие собаки, - сказал Бузаубак. - Тяжелая жизнь была, ай, тяжелая! - вздохнул он и посмотрел на ведро.
- Ай, Азимхан! - воскликнул Сатай.- Ты говоришь как по-писаному, Азимхан! И как только ты не забыл все до сих пор? Как не забыл? А сколько лет прошло! Прямо будто масло выжимает из слов,- развел он руками, обращаясь ко всем сидящим у костра.
- Ты, Азимхан, все это рассказываешь про свою жизнь, а мне не верится, будто все это в сказке было,- улыбаясь, откликнулся Хасен.
- Ой-пырмай, батыр, это хуже сказки. А когда ты был совсем еще молодым, ты тоже, оказывается, как и я,. видел многое,- задумчиво добавил Бузаубак.
Халкен слушал и тихонько смеялся. - Итак, Азимхан, ты, значит, бросил работу на заводе? - обратился после некоторого раздумья Бузаубак к Азимхану.
- Ну, нет, это далеко не все, - перебил Бузаубака Халкен.- На этом у него дела не кончились. Расскажи-ка, Азимхан, как оно было дальше.
- Давай расскажи. Рассказывай все. Ничего не пропускай, рассказывай,- пристал к Азимхану Сатай.
- Ладно,- вздохнул Азимхан.- Потом по лживому доносу этой собаки Масена я несколько дней просидел в каталажке...
- Мясо еще не сварилось? Гулия, ты пошевели огонь, только очень не кипяти, пусть повкуснее будет. Переворачивай мясо, перемешивай навар, да еще не забудь накрошить чесноку. Бузеке любит суп с чесноком. А если он досыта наестся супа, то это и для тебя не убыток,- обратился он шутя к Гулии.
- Ты на ведро не поглядывай, лучше вот давай продолжай свой рассказ.
- Гулия сама знает, как надо варить мясо. Гулия сама знает, что любит и что не любит Бузеке. А ты давай про каталажку. Давай, давай,- снова вмешался в разговор Хасен...
- Ладно... Расскажу я вам, как посадили меня в каталажку. Помните, я уже говорил вам, что был у нас один кузнец, который отбивал зубила. Я говорил вам, что у кузнеца была хорошая дочь... Ну вот, вся беда и вышла из-за этой девушки. Но она была действительно красавицей. Звали ее Нурила. А молодого джигита красавица может послать и в огонь и в воду. Откровенно говоря, у нас с ней были довольно близкие отношения. Поэтому, хотя меня и уволили с шахты, но я не покидал Нильдинского завода, кружился вокруг да около и частенько встречался с Нурилой.
Ладно... Хорошо... Масен пускал в ход все свое искусство, на которое он только был способен, для того, чтобы увлечь девушку. Но Нурила обладала твердым характером. Она была не из тех, которые... ну, сами знаете... Словом, это была действительно хорошая и честная девушка. Она не обращала внимания на Масена, и из-за этого Масен злился на меня, из-за этого Масен точил на меня зубы.
Ладно... Надо еще сказать, что шатались по заводу три отчаянных хулигана. Один из них был еще совсем молодой, вот такой пацаненок. Ну, все они трое были жулики и умели мало-мало говорить по-русски. Один же из них, работавший когда-то на плавке медной руды в Спасском, даже хорошо владел русским языком. Этот был у них главарем. А вы знаете, что в то время люди, особенно не страдающие от угрызений совести да обучившиеся немного говорить по-русски, на черной работе своих рук не марали. Они шли либо в десятники, либо в счетоводы, либо в табельщики, либо вертелись переводчиками...
Да... Но эти трое, несмотря на знание русского языка, ни на каких должностях не бывали. Промышляли они разными темными делишками, жульничали, играли в карты, не гнушались и воровства. И где бы ни случился скандал - они обязательно принимали в нем участие. Какая-то родня ихняя работала на заводе, а они шатались так, без дела, да волочились за девушками и за чужими женами. Короче говоря, паршивый это был народ. Ладно...
Так вот, этих-то хулиганов и жуликов Масен и науськал против меня. Правда, я их особенно не боялся, и попадись они мне все трое в темную ночь, я раскидал бы их в стороны, как паршивых щенков, если бы они не ходили всегда вооруженными. Револьвер, нож или, на крайний случай, трехфунтовую гирьку они никогда не забывали. Поэтому я старался всегда держаться вдвоем с кем-нибудь из своих товарищей.
Так... Однажды ночью с одним из своих друзей, с этаким крепким парнем Саденом, мы пошли к кузнецу. В доме кузнеца все уже спали. Но ворота и двери были открыты. Нурила ждала меня и поэтому заранее позаботилась, чтобы я мог пройти незамеченным. Ну, вошли.,Саден проводил меня до самых дверей и отправился к себе в барак. Дом кузнеца был, собственно, не дом, а так - низенькая глинобитная избенка в одну комнату. Комната эта была перегорожена печкой. За печкой обычно спал с женой родственник кузнеца, поближе к порогу - кузнец со своим семейством и совсем у порога стояла кровать Нурилы. Войдя потихоньку, ощупью, в кромешно темную комнату, я бесшумно разделся и лег к Нуриле на кровать. Долго мы лежали с ней и шепотом разговаривали о чем-то, а потом незаметно для себя заснули.
- Врешь, врешь, а скажи-ка чем вы занимались до сна? Что вы делали до сна? - захихикал Халкен.
Все засмеялись. - А вот дать бы тебе по тонкой шее, - ответил Азимхан.- Ладно... Вдруг слышу я сквозь сон, что буд-то бы скрипнула дверь. Я прислушался. Проснулась и Нурила. Сначала я подумал, что это вышел кузнец. Но, судя по храпу, кузнец мирно спал под боком своей же-
. ны. Родственники кузнеца тоже громко храпели.
Кто же это мог быть? - всполошился я. И вскоре услышал скрип наружной двери. Я вскочил и стал искать свою одежду. Ощупью я искал ее всюду. И не нашел. Стало ясно, что кто-то был в избушке и кто-то забрал мою одежду. Мы с Нурилой растерялись. Я догадался, что это проделка трех хулиганов, подкупленных Масеном. Что же теперь делать? Туда-сюда, потом я махнул на все рукой и кое-как добрался до барака.
Хорошо... Наутро я воспользовался одеждой Садена и баумана, но объявить всем о своей ночной пропаже не мог. Я решил следить за хулиганами. Я решил подкараулить их и поймать.
Весь этот день шел снег. На следующий день была вьюга. А ночью в магазин готового платья, принадлежащий англичанину, хозяину завода, забрались воры. Но люди прибежали поздно. Никого во взломанном магазине уже не было, осталась только чья-то потерянная одежда. По одежде определили, что один из забравшихся в магазин был казахом. Урядник забрал вещи, чтобы по ним разыскать злоумышленников, и началось дознание.
Ладно... Как в предыдущие два дня, так и в эту ночь я сидел дома и никуда не выходил. И вот ранним утром, когда все еще спали, в наш барак пришел, бряцая шашкой, весь покрытый снегом урядник. С ним были стражник и двое понятых. Я почуял, что стряслось что-то неладное. Насторожились и все жильцы барака.
- Кто здесь из вас Азимхан Турсунбеков? - спросил урядник.
- Я,- ответил я.
- Айда, вставай, одевайся,- приказал урядник.
- Таксыр, зачем же одеваться, куда идти, что я сделал? - спросил я, волнуясь.
- Ну, ну, не разговаривай, собака, вставай скорей! - прикрикнул урядник и пнул меня в бок ногой.
- В чем же я виноват, вы скажите? - озлился я. - Давай вставай.
Видя, что урядник строг и никаких объяснений мне давать не намерен, я поднялся. Я знал, что на каждый вопрос он будет отвечать ударом. Сердце мое налилось ненавистью. Я понял, что все - это дело рук Масена и Шагира, а я сейчас бессилен. Хоть я ни в чем не виновен! Но всегда ли можно доказать свою невиновность?
Я быстро оделся и направился было к выходу. Но урядник задержал меня и приказал стражнику и понятым, чтобы они обшарили весь наш барак. В это время из моих товарищей в бараке находился только один Бижан. Остальные работали в дневной смене. Урядник подробно расспрашивал, кто и где сейчас, в какой шахте, кем является сам Бижан, а потом приказал и ему одеться.
- Таксыр, а в чем моя вина? - возразил было Бижан.
- Ну, ну, давай не разговаривай! .Узнаешь, когда понадобится.
И нас повели. По утренним заснеженным улицам мы дошли до мрачного дома полицейского управления. Там нас прогнали по грязным, пропыленным коридорам и заперли на замок в каталажку. Ладно.
Когда стражник привел меня к уряднику, тот, гром-
ко стуча сапогами, ходил по комнате. Был он без шапки, в мундире, увешанном разными крестами и медалями. Обозленный, он чем-то напоминал нажравшуюся сырого мяса собаку. Он шипел как змея, лицо его было красное, усы большие, рыжие.
В старое время вообще все жандармы старались иметь звериный вид.
Подойдя к столу, я увидел на нем свою одежду: мерлушковый тумак с синим бумажным верхом, старые нагольные сапоги, шубу. Мне все стало понятно.
- Азимхан Турсунбеков, это что? - спросил урядник, глазами показывая на стол.
- Это моя одежда,- ответил я.
- Где же ты ее забыл?
- Таксыр, три дня тому назад все эти вещи у меня украли,- ответил я.
Урядник, неплохо зная казахский язык, стал кричать на меня, стал всячески пугать и ругаться.
- Давай не ври! Кто выломал замок и проник в магазин? С тобой было еще два человека. Вы украли
на пятьсот рублей товара. Нечего отказываться, все это сделал ты. Да и вообще ты - преступный тип! На шах-
те ты устроил скандал. Теперь обворовал магазин, вот вещественные доказательства. Лучше тебе сознаться и назвать своих сообщников.
Ф Я не знал, что сказать, я растерялся. С раскрытым ртом я выслушал урядника.
- Ой-пырмай, за что свалилась на меня такая беда? - в отчаянии пробормотал я.
Всем, что существует на свете от земли до самого неба, клялся я, доказывая, что никакого замка не ломал и никакого магазина я не обкрадывал. Видя, что нет больше выхода, я рассказал, где и как меня обокрали, и выставил свидетельницей дочь кузнеца. Я выставил свидетелем и Садена. Я сказал уряднику, что многие рабочие могут сказать, где я был в эти дни, а тем более в эту ночь. Я рассказал уряднику и про Масена, и про его личные счеты со мной, и про жуликов, натравленных на меня Масеном. Но урядник был непоколебим.
Наконец, он устал ругаться, записал все, что я ему сказал, и заставил подписать. Меня снова посадили, а на допрос увели Бижана. Вскоре и Бижан вернулся в каталажку. Он сидел растерянный и злой.
Ночью к нам прибыл и Саден.
Так ни с того ни с сего попали мы все вместе в камеру, а в это время явные жулики, темные люди, обворовавшие магазин, ходили на свободе по рабочему поселку, считались приличными людьми, играли в карты, пили водку, смеялись.
Ладно... Когда допросили дочь кузнеца, близких моих товарищей и многих рабочих, знавших меня, то поневоле убедились, что мы ни в чем не виноваты. Через неделю нас выпустили. Вот и все...
- Батыр-ау, а кто же оказался вором? Кто обворовал магазин? - пристали товарищи к Азимхану.
- Конечно, эти жулики, кто же больше1 Все казахские рабочие и все казахи, жившие в окрестностях рабочего поселка, говорили об этом. Они рассказали о многих преступлениях этих людей. Но ни в каталажку, ни в тюрьму их не посадили. Стражник Тарасов пьянствовал с ними вместе, и они делали все,чтохотели.
С тех пор я покинул Нильдинский завод. Я не знаю, что стало с Нурилой. Разбрелись по разным сторонам и верные мои товарищи.
Азимхан посмотрел- в небо и глубоко вздохнул.
- И это из-за пустяка ты чуть не попал в тюрьму? Из-за пустяка чуть под суд не пошел? Ай-ай-ай, чуть под суд не пошел... Вот какие они были звери,- всполошился Сатай. - Да, вот по ложным обвинениям, из-за проделок этих жуликов он мог бы попасть в тюрьму. Тогда так бывало нередко, - пояснил Хасен.
Когда наступила тишина,. Хасен поднялся, подошел к ведру и с поддельным изумлением воскликнул:
- Ай-ай-ай! Мясо уже давно отстало от костей! Гулия и хромой мальчик сняли ведро с костра.
Величавым гигантским куполом, сшитым из темно-зеленого бархата и украшенным алмазами, бриллиантами, сапфирами, янтарем и опалами, стояло над землей ночное высокое небо. И круторогая луна, как в старинной сказке, медленно плыла среди драгоценных камней.
Умиротворяющая тишина окутала маленькие домики землекопов. Изредка откуда-то, словно из-под земли, доносились приглушенные голоса.
Вдруг звонкий гудок паровоза прорезал прозрачную сонную тишину. В мерном и четком грохоте, попыхивая и гремя колесами, приближался поезд. Ожил рабочий поселок. Народ высыпал из домиков и толпой пошел к станции. Похожий на буйного вороного жеребца, порывисто дыша и сверкая глазами, мчался паровоз. Черный дым развевался над ним, как буйная, лохматая грива. А за паровозом катились, пощелкивая на соединениях рельсов, вагоны. Окна вагонов, ярко освещенные, торопливо мелькали, подмигивали и куда-то звали.
Поезд поравнялся с рабочим поселком. Похожий на бронированного айдахара, он проползал, извиваясь, по кривому временному пути.
Возле барака Хасена, расположенного ближе всех к железнодорожной насыпи, собрались люди. Тут были и Бузаубак с Тулией, и хромой мальчик. Они стояли и, как зачарованные, смотрели на проходящий поезд.
- Ай, чиркин кара айгыр, ай! Сколько вагонов потянул за собой, эх сколько потянул! - восхищенно прошептал Сатай.
- Да, потянул! Такой батыр! А завтра днем он обратно пойдет? - спросил Бузаубак.
- Конечно, завтра ровно в обед время его возвра- щения,- зевая, сообщил Хасен.
- Чиркин кара айгыр - славный вороной жеребец. - А сколько вагонов он может тащить? - заинтересовался Халкен.
- Да, многих везет он сейчас? Эх-хе-хе...- потягиваясь, сказал Азимхан.
- Действительно, сколько разного народу едет,- отозвался Халкен.
- А вот знаете, если бы вдруг как-нибудь так, нечаянно остановился бы здесь этот поезд, я бы вскочила и - прощайте! - поехала бы далеко-далеко, - мечтательно сказала Гулия хромому мальчику, взглянув, прищурившись, на джигитов.
- Что же, попробуй - догони,- шутливо ответил хромой.
- Ты что, Гулия, хочешь уехать с этим поездом? Так давай поезжай. Теперь, сама знаешь, женщинам свобода,- рассмеялся Сатай.- А Бузаубак найдет уж как-нибудь себе другую бабу!
- А что, и в самом деле, поезжай, Гулия,- шутливо предложил Бузаубак.- На ближайшей остановке слезешь.
- А что, думаешь, не уеду? - рассмеялась Гулия.- Сейчас всем свобода.
Поезд прошел. Землекопы отправились по домам. Все кругом погрузилось в сладкий сон, и глубокая
тишина нависла над рабочим поселком.
Долго не мог уснуть Азимхан. Наплыли непрошеные воспоминания. Одна за другой вставали картины прошедших дней. Вот яркий, волнующий случай из времен туманной юности. Вот большое событие, потрясшее когда-то его уже в зрелых летах. Вспомнились Азимхану молодые степные красавицы, черноглазые и смелые. Разыгрывалась фантазия, и красавицы становились участницами увлекательных, выдуманных Азимханом историй. И уже не первый раз, уже не первую ночь как-то незаметно, сами по себе останавливались думы его на одной красавице с глазами, как звезды, и со лбом, как луна.
<А не Гулия ли она? - подумал Азимхан и вздрогнул.- Да... Жена Бузаубака... Да... Красавица Гулия. Да. С глазами, как звезды, и со лбом, как луна>.
С первой встречи смуглолицая Гулия понравилась Азимхану. Красавица. Не просто красивая женщина, а настоящая красавица. Стройная, с плавной торжественной походкой. Красавица... Нет, она совсем не пара Бузаубаку. Он просто не понимает, что такое красота. Что ему нужно? Чтобы в доме была хозяйка, и только.
А Гулия - она как молодой тоненький прутик, она как нежный цветочек с зеленого луга. Да... И Гулия умеет поговорить, она хорошо понимает, что такое шутка, что такое настоящая тонкая острота. Гулия никогда не болтает зря. Да... Гулия может понять человека по легкому движению бровей или ресниц.
Азимхан тоже пришелся Гулии по душе. Азимхан понял это по едва уловимым взглядам, по каким-то невидимым нитям, что протянуты от человека к человеку. Он почувствовал, как молодое сердце бьется в груди Гулии.
Но Азимхан никак не мог понять: откуда у этой женщины, дочери самого последнего бедняка, откуда у нее, еще девочкой вышедшей замуж, тоже за бедняка, и отягощенной маленьким, но хлопотливым хозяйством, заботами о муже, о доме, обеде и о всякой мелочи,- откуда у нее такое тонкое умение разбираться в чувствах человека?
Они вполне понимали друг друга. Но Азимхан держался с Тулией, как старший товарищ. Может быть, это
. происходило потому, что он уважал Бузаубака, что был его товарищем, а по отношению к товарищу Азимхан всегда придерживался пословицы: <И волк не сделает зла своему другу>.
Как хотел ум, так и делал Азимхан. Но странная сила, подобная силе гипноза, тянула Азимхана к Гулии. Достаточно только одного взгляда ее крупных глаз, похожих на глубокие черные озера, чтобы тайная сладкая дрожь пробежала по всему телу. Вот она - Гулия. Она сверкнула своими глазами, распахнулись ресницы и вдруг опустились. И похоже на то, что Азимхан окунулся в сказочное заколдованное озеро. Вот она - Гулия. Она в задумчивости остановила взгляд свой на мужественном лице Азимхана - и он, джигит, немало видевший на своем веку, загляделся в эти глаза, как в заколдованное зеркало. Этот взгляд расплавлял Азимхана, как огонь расплавляет свинец.
5Келания свои Азимхан обуздывал, как тигра. Тигр рвется. Тигр готов к прыжку. Тигр готов растерзать свою жертву. Но железная узда не пускает этого смелого хищного зверя с места. И так же вот, как тигр, рвется к прыжку встревоженное сердце Азимхана. Но оно крепко обуздано. Оно не двигается с места. Азимхан старался не замечать Гулии и не думать о ней. И вот сегодня, лежа в своем шалаше, Азимхан старался заснуть, пытался думать о чем угодно, но мысли упрямо возвращались к Гулии. Азимхан ворочался с боку на бок. Но сон бежал от него, а образ Гулии все чаще и чаще, все ярче вставал перед глазами взволнованного джигита.
Так... Конечно, Гулия... Девушка с глазами, как звезды, и со лбом, как луна.
Сердце учащенно билось. Тело горело. Все жарче становилось в шалаше. Не вытерпев, Азимхан вскочил и вышел из барака.
.Светало...
Серебряная пыль июльского рассвета поднималась над землей. На востоке нежно загоралась заря. Похожая на подкову луна стояла высоко в небе. Чувствовалось наступление прохлады. Начинались минуты глубокого предутреннего сна. Спит весь мир. Благоухая, спят травы. В чутком сне забылись птицы, раскачиваясь на спящих ветках деревьев. Озеро спит. Оно окуталось тонкой пеленой белесого тумана. Не шелохнутся прибрежные густые камыши.
Светает...
Босиком и без шапки, набросив на правое плечо чапан, бродил Азимхан среди домиков рабочего поселка и не заметил, как подошел к телеге Бузаубака. Привязанные к ней коровы, шумно вздохнув, неторопливо, неуклюже поднялись на ноги. Азимхан не заметил коров. Опершись о грядку телеги, он неподвижно стоял и невидящим взглядом смотрел в розовеющую даль. Утренние росные травы неподвижно стояли перед ним. Горбатые вершины хребта Кокшетау четко вырисовывались в небе.
Предрассветная легкая мгла.
Кошма у входа в шалаш Бузаубака приоткрылась. Азимхан притворился занятым человеком и стал усердно отгонять теленка, спокойно сосавшего корову. Подошла к телеге Гулия и взглянула в глаза Азимхану. С минуту стояли молча.
- Телята сосали корову, - тихо сказал Азимхан.
- Я не могла. уснуть, - ответила Гулия, - долго лежала с открытыми глазами и о чем-то думала, а о чем - не знаю. А этот мальчик и Бузаубак так хорошо спят. Они ни за что не оторвут головы от подушки. - Мне кажется, отруби у них руку или ногу - все равно "" будут спать, не услышат.
- Значит, крепко спят, если не слышат даже, когда ты уходишь,- улыбаясь, сказал Азимхан.
- Да, так спят. Да и что им нужно кроме сна,- оживляясь, сказала Гулия.
- Но как не спать в такую прекрасную ночь?- спросил Азимхан.
- Сон? Сон враг человеку. Правду говорят: "Спящий возьмет сон, а бодствующий - лошадей". А если так хорошо спать, так почему же ты не спишь, Азимхан? - вопросом на вопрос ответила Гулия.
- Телега заскрипела, я подумал, что телята сосут коров, поэтому и вышел. Что плохого в том, что я отогнал телят? - в упор глядя на Гуляю, сказал Азимхан.
- Значит у тебя очень чуткий сон,- не отводя глаз, сказала Гулия.
Азимхан промолчал. <Надо скорей пойти в барак, надо идти спать, надо немедленно бросить все это>, - вихрем кружились в голове мысли. А Гулия, словно разгадав его мысли, плотно прижалась к нему и уставилась горящим взглядом своих черных, бездонно-глубоких глаз в полуприкрытые глаза Азимхана. Горячая, ' трепещущая рука легла на его широкое плечо. Азим-
хан незаметно для самого себя обнял Гуляю и прижал
к своей груди.
Как в ненастный день, когда разорванные облака бегут по небу и когда солнце то ярко засияет, то скроется за хмурой тучей, все неожиданно и мгновенно меняется, так менялось и лицо Азимхана. Он то улыбался счастливой улыбкой ребенка, то сурово хмурился,
то становился каким-то далеким и безучастным ко всему, что с ним происходило.
На лице Азимхана засияла, как солнце, улыбка. -; Он близко-близко наклонился над Гулией и, не сумев овладеть собой, поцеловал ее в губы. Чапан свалился с плеча на землю. И Азимхан не заметил, как очутились они вместе с Гулией на прохладной, росистой траве. Оттого ли, что холодной была роса, оттого ли,
что поднимался розовый рассвет, оттого ли, что Азим-
хан здравым рассудком сумел побороть свои чувства,- только вдруг он быстро схватил чапан, вскочил, потом нагнулся над Гулией и прошептал: - Скорей беги домой. Нельзя, понимаешь?
Гулия сидела с протянутыми руками и шептала:
- Подожди, ну немного, ну немножко подожди. Ты боишься, Азимхан? Подожди...
Азимхан выпрямился.
- Милая, не теперь... когда-нибудь на свободе поговорим с тобой. - Сердце рвалось из груди. Азимхан захлебывался свежим утренним воздухом.- А вдруг кто-нибудь выйдет, Гулия? И увидят... Гулия, - стыд какой! Иди, иди, скорей иди!
Азимхан повернулся и прямым шагом, размеренно, как по линейке, пошел к своему бараку.
Гулия долго еще стояла возле телеги и смотрела вслед давно скрывшемуся за дверьми Азимхану. Потом, низко опустив голову, прошла к себе.
Где-то над озером запел соловей. Казалось, что он увлекался звонким голосом своим, как молодой само- влюбленный певец.
Его песня то плавно ложилась на туманные воды озера, то раскатистой трелью взлетала в небо, то горячими, страстными волнами катилась в далекую синюю степь. Над озером лежал шелковый туман. Тихо шуршали камыши.
Стояла звонкая, прохладная предрассветная тишина.
Сегодня почти все встали очень поздно. Уже солнце стояло высоко, уже было жарко, уже заливался в небе жаворонок, уже ребятишки убежали на озеро, когда один за другим стали выходить из своих шалашей землекопы.
Праздник... Длинный и веселый выходной день.
Все как-то по-особому выглядело сегодня. Никто никуда не торопился. <Рыжий жеребец> не стучал березовой палкой в жестяной таз. Землекопы не шли к железнодорожной насыпи с лопатами и кирками. И казалось, что солнце сегодня было ласковым и как-то поособому колыхалась трава и празднично-ярко цвели цветы. А песни жаворонков казались такими звонкими, такими веселыми, что невольно заслушаешься их.
Необычайная суета началась вокруг домиков землекопов. Загорались костры, закипали котлы, смеялись ребятишки, фыркали у умывальников мужчины, хлопотали вокруг костров женщины, отовсюду слышались шутки, смех, а кто-то уже пытался завести веселую праздничную песню. Бузаубак после чая вместе с Хасеном, Халкеном, Сатаем и Азимханом сели в телегу и уехали в ближайший поселок, .чтобы купить в кооперативе товаров и попить кумысу.
- Собери кизяку да смотри, чтобы телята не сосали коров. Потом приготовь-ка мешок, купим что-нибудь в кооперации, - приказал Гулии Бузаубак, расправляя вожжи.
Гулия с Каймулдой остались дома.
За Гулией волочилась молодежь: и там, в ауле, и здесь, в рабочем поселке. А сегодня пристал Сатбай- рыжеватый джигит с голубыми глазами.
Когда Сатбай был свободен, он не выпускал из рук своей красной домбры с кусочком зеркальца, врезанным сбоку. Домбра была старая, рассохшаяся, звуки она издавала глухие и сиплые. Но Сатбаю казалось, что домбра у него хороша, и играет он замечательно, и сам он неотразим.
Видя, что Бузаубак и его приятели собираются уезжать, Сатбай решил остаться в поселке. Вскоре, наигрывая на домбре, он пришел в хижину Бузаубака. На нем были новая желтая рубаха, серая панама, русские сапоги и коричневый ремень. Гулии дома не оказалось, а Каймулда пас телят на берегу озера.
Когда Гулия возвратилась от соседки, Сатбай вышел ей навстречу и, подбоченясь, сказал:
- Здорово, келиншек.
Гулия сняла с костра котел с кипящим молоком и ответила:
- Здравствуйте.
- Что, у вас все уехали? - спросил Сатбай.
- Да, уехали.
- Значит, ты теперь мне сделаешь бастангы.
- Байгус-ау, если тебе надо бастангы, так, пожалуйста, иди к девчатам. А какой тебе толк от моей баста нгы?
- О, твою бастангу я не променял бы на бастангу тысяч девчат.
- Вот как!
- Ну что я могу сделать, если ты такая красивая и такая жестокая!
Гулия ничего не ответила. Клочками старой кошмы прихватила она котел за ушки, вылила из него молоко в ведро и понесла его в хижину. Тренькая на домбре, вслед за ней пошел и Сатбай. - В нашем ауле была одна женщина. И вот таким, как ты, бугаям, она обычно отвечала: <Вы, кажется, только что сказали, что торопитесь куда-то?> Если и я так ответила бы, то ты бы самодовольно засмеялся. Но так я тебе не отвечу. Шутить можно только с теми, кто поймет, - сказала Гулия, ставя ведро в угол.
- Ой-пырмай, у тебя, Гулия, все еще нет привычки обращаться с людьми, как с равными. Ты кокетничаешь, словно жена какого-нибудь мирзы.
Гулия помешала молоко и накрыла ведро.
- Сейчас каждый сам себе мирза, - сказала она, садясь перед постелью. Сатбай тоже уселся и стал играть на домбре. Гулия поднялась, прошла в дальний угол, заквасила молоко, потом вынула из сундука белый материал и стала шить.
- Спеть тебе что-нибудь, Гулия? - спросил Сатбай, чтобы как-нибудь завязать разговор.
- Незачем трудиться. Вот вечерком, когда соберутся мужчины, тогда, пожалуйста, пой. А сейчас кто будет слушать тебя?
- Что же, я не устану, я и вечером спою.
- Нет, лучше спой вечером. А то домбра износится, испортятся струны...
- Моя домбра не износится и в том случае, если я буду играть у тебя на ней тысячу лет.
Гулия насмешливо посмотрела на Сатбая и сказала: - Да, пожалуй, не износится. Она у тебя похожа на
ящик от нашей телеги, что валяется на дворе.
Так, болтая о чем попало, Сатбай просидел у Гулии весь день.
Уже вечерело, когда Бузаубак со своими друзьями возвращался домой. Он увидел, что из его хижины вышел Сатбай с домброй в руках. Подъехали к хижине, Бузаубак снял тумак и, слезая с телеги, спросил:
- А где Каймулда?
- Он пошел собирать кизяк,- ответила Гулия. Глаза Бузаубака вспыхнули недобрым огнем.
- А почему сама не пошла за кизяком? Посылаешь усталого мальчишку, собачье отродье! - закричал Бузаубак.
- Каймулда молодой, а молодые не знают усталости. А потом он крепкий парень,- вмешался Хасен.
Взбешенный Бузаубак скрипнул зубами и, не найдя что сказать, прорычал:
- Подмога. - Он сам пошел, а я шила, поэтому и дома осталась. Думаешь, мне лень, что ли?..- обиделась Гулия.
Наступил вечер.
Так как завтра предстоял рабочий день, все старались пораньше лечь спать. Быстро гасли костры и смолкали разговоры. Только из хижины Бузаубака долго еще доносились приглушенные выкрики и сдержанная ругань.
Утром, как всегда, рабочие двинулись к железнодорожной насыпи. Насыпь, возводимая в овраге, росла с каждым часом. Большой холм разрезался лопатами землекопов. Скоро он будет разрезан насквозь, скоро будет засыпана низина, и тогда прямая, как стрела, дорога выйдет на кокшетаускую сторону.
Бузаубак долго с ожесточением рыл землю. Наконец он разогнулся, бросил лопату, снял свой чернобурый тумак, обтер им пот с лица и сказал своим приятелям:
- Ночью сегодня я немного поругал и побил Гуляю. Сатбай до самых загибов вогнал в землю свою ло-
пату, быстро обернулся к Бузаубаку и крикнул:
- Зачем побил? Почему побил? Разве без вины бьют людей? Что, в тебя злой дух вселился? Теперь я понимаю, почему она утром была сердитая...
Халкен тоже поставил свою лопату.
- Нельзя бить человека, - сказал он.
Бузаубак взглянул на Халкена и, потупившись, заговорил:
- Вчера я рассердился на Гуляю за то, что она Каймулду послала за кизяком. А у меня характер плохой. Если уж я рассержусь, так рассержусь! И вот вчера, когда ложились спать, я тронул ее слегка словами и руками. Когда она заплакала - я перестал... Да я бы ее и не бил, но она мне говорит: <Если ты будешь на меня кричать, я уйду от тебя>. Поэтому я ее немного и задел.
- А вот если будешь ее бить, так и совсем потеряешь,- ответил Сатбай.
- А куда, ты думаешь, она пойдет? У ней была сестра замужем за одним жуликом - торговцем кумысом, в Кокчетаве... Да и сестра сама была жуликом. Она в прошлом году приезжала к нам и все наговаривала что-то Гулии, звала в город. Вот только ее я и опасаюсь.
- Сейчас нельзя бить жен, - заметил Халкен.- Пойдет Гулия в женотдел и скажет, что вы ее бьете. 1огда-то вам и беда. А попадет в городе в руки своей сестры, тогда вернуть ее будет нелегко. А потом вас исключат из МОПРа.
- Ты думаешь, ей некуда пойти? - вмешался в разговор и Сатбай.- А ты только посмотри, у тебя жена... на редкость. Нигде не сыщещь такой... Если бы у нас были такие жены, то мы все время гладили бы их, все время бы гладили, на солнце не показывали, - добавил он.
- А если так, то вы обменяйтесь,- предложил Халкен.
- Бузаубак, ты должен дать Сатбаю придачу. У неro жена жирная, молочная, беременная, сильная, ходит иноходью и на одну ногу прихрамывает, смеясь, сказал Азимхан.
Когда закончилась работа у станции Азат, землекопы двинулись дальше. С шумом и с гамом они связывали свои вещи, запрягали лошадей. Бузаубак, не желая расстаться со своими товарищами, тоже решил ехать. Он еще вчера посадил хромого мальчика на лошадь и поручил ему двух коров. Сам же он решил приехать поездом.
К вечеру пришел поезд.
Длинный состав красивых товарных вагонов двинулся к Кокшетау. Солнце село. С запада повеял мягкий ветерок.
В город поезд пришел ночью, когда все уже спали. После недолгой остановки тронулся дальше. Бузаубак и его приятели вдруг недосчитались Гулии. Они пробежали по всему составу, думая, что Гулия попала не в тот вагон. Но ее нигде не было. Весь поезд заговорил об ее исчезновении. Бузаубак помрачнел и стал молчаливым, нахмурился и Азимхан.
- А вдруг она останется в Кокчетаве? А вдруг она пойдет к своей сестре? - предполагал Бузаубак.
Когда землекопы приехали на новый строительный участок, Азимхан оделся в лучший костюм и с обратным поездом поехал искать Гуляю. К обеду он прибыл в Кокчетав. Найдя старый деревянный дом торговки кумысом, он не без страха вошел в него. Гулия оказалась здесь. Увидев Азимхана, она побледнела, потом лицо ее залилось горячей алой краской.
Поговорили... Азимхан сразу понял, что сколько бы он ни тратил сил и слов на уговоры, Гулия никогда больше не вернется к Бузаубаку. А сестра ее и не собиралась даже говорить о том, чтобы Гулия вернулась к мужу. Она даже не давала возможности Азимхану поговорить с Гулией наедине.
Азимхан не знал, что ему делать. Он вышел на улицу, постоял, посмотрел кругом и вспомнил аульная Шакира и милиционера Кацапа.
- Эй, собачьи дети! Это ведь вы все, вы! - громко сказал он.- Нет, при Советской власти таким мерзавцам не должно быть житья!
И он направился в народный суд, где подробно рассказал судье об этих проходимцах.
Вечером, когда вся семья Гулии была в сборе, Азимхан, с разрешения сестры, вышел с Гулией на улицу. Он стал снова уговаривать' Гуляю, но она ни за что не соглашалась вернуться к Бузаубаку.
Тихим, задушевным голосом говорила она Азимхану о своей однообразной жизни с Бузаубаком, о безрадостном и ненужном существовании, о напрасно утраченной юности. Азимхан любовался Тулией. Ее красиво вырезанные, похожие на нежные лепестки красного цвета губы были влажны. Ее зубы блестели, как драгоценные камни, а слова, задушевные слова, полные любви и страданий, обжигали сердце Азимхана.
<Взять ее надо с собой,- подумал Азимхан.- И самому на ней жениться...>
Огромная внутренняя борьба потрясала Азимхана. Сердце хотело одного, а разум говорил <нет>.
И зачем только Гулия стала женой его товарища, с которым они вместе жили в одном шалаше!
После долгого разговора Гулия сказала Азимхану: - Умру, но к Бузаубаку не пойду. Терпела пять лет,
хватит. Я могла бы жить с таким джигитом, как ты, я за тебя умереть могу, я с тобой никогда не рассталась бы. Если бы я была твоей женой - я бы терпела и жар, и холод, я пошла бы всюду, куда бы ни повел ты меня, и согласилась бы с закрытыми глазами следовать за тобой. Так вот, знай - и не будь на меня в обиде.
Утром следующего дня Азимхан вернулся домой. Перед отъездом он сказал Гулии:
- Проводи меня до вокзала. Неизвестно - увидимся или нет. Гулия пошла проводить Азимхана. Когда тронулся поезд, Азимхан вскочил в вагон. Из двери вагона он смотрел на удаляющуюся Гуляю.
"Зачем я приехал к ней? - говорил себе Азимхан.- Зачем? Ну, прощай теперь".
Из глаз Гулии покатились прозрачные ручьи слез. И она крикнула:
- Прощай! Прощай!
И осталась позади хрустальная, чистая, красивая любовь.
Но почему она заплакала? Сердце Азимхана ныло, словно приложил кто-то к нему горячий уголь. Поезд бежал мимо Кокшетауских гор, поезд мчал его навстречу золотому солнцу. Солнце успокаивало, пригревало Азимхана.
Да... позади осталась красавица Гулия с глазами, как звезды, со лбом, как луна. Впереди встречали лучи жизни, силы, энергии, встречало золотое солнце.
Возвратившись, Азимхан рассказал товарищам, что Гулия возвращаться не хочет. Бузаубак разбушевался. Все помрачнели.
- Надо было обманом привезти ее сюда,- сказал Халкен.
- Что же было бы, если я обманом ее привез бы!- изумился Азимхан.
Отойдя в сторону, он взглянул на Кокшетауские roры и вздохнул.
Перед глазами стояла Гулия, красавица с глазами, как зведы, со лбом, как луна,- такая, какая она стояла там, на перроне, с умоляющим взглядом. Глядя на солнце, Азимхан снова вздохнул. Да, перед ним было солнце, рассылающее лучи жизни, силы, энергии.

1928 г.
Перевод К. Алтайского