Айша

Август 1916 года. Последние дни знойного шилде, макушки лета, как называют здесь то время, когда травы, кустарники уже тронуты увяданием, а до осени еще далеко-далеко.
Сильный ливень прошел, и небо высветлилось, хотя комковатые тучи все еще скрывали воздушную голубизну, напоминая источенные весенние льдины, покрывающие чистую яркую воду.
И солнце ушло за низкие холмы, поросшие. редкими кустами карагана. Лошади, овцы, коровы, верблюды, застигнутые в поле дождем, обсохли и мирно щипали траву неподалеку от пяти аулов, расположившихся в той лощине, которую лениво пересекала мелководная Осень. И люди наслаждались дуновением легкого ветерка, которое схоже с прикосновением к разгоряченному телу нежной шелковой ткани. На крутом берегу реки виднелись три усыпальницы с высокими минаретами. Дневное марево размывало очертания минаретов, и казалось, что они колышутся, колеблются в прокаленном воздухе, но вот пала на землю прохлада, и силуэты островерхих башен резко обозначились на фоне бледного неба.
И звуки стали слышны гораздо явственнее, чем в полуденный зной.
— Ках!.. Ках!.. Ках!;. Ак-кус!.. Ак-кус!, Ках, ках, ках! — донеслись возбужденные голоса оттуда, где паслось стадо, и на кромке холма вдруг показались несколько верховых, скакавших что есть мочи. Навстречу им двигался всадник на белом коне.
Аульчане все,какодин, высыпали из юрт и, приложив к глазам ладони, изумленно разглядывали скачущих. Зашлись лаем собаки, бросившиеся к стаду. Одна из них, белая гончая из среднего аула, вырвалась вперед, и казалось, что мчится она со скоростью падающей звезды. Всадник на рыжем коне появился из аула, расположенного в западной части лощины, и вскоре догнал других джигитов.
Лишь черненькая кудлатая собачонка, приютившаяся у закопченного очага маленькой юрты западного аула, равнодушно взирала на скачущих гикающих всадников, на злобно лающих собак. Кудлатка разок-другой тявкнула, надеясь получить подачку у женщины в грязной заплатанной одежде, хлопотавшей над огнем, но женщине было не до нее, и собачонка, недовольно ворча, вернулась на свое место.
Западный аул, откуда выехал всадник на рыжем коне, называли аулом Кадыра. Состоял аул из пяти юрт. Одна из них, кривоватая, но с крепкой кошмой, принадлежала самому Кадыру. Другие, латаные, низкие, прокопченные,- его старшим сыновьям, Сенбаю и 5Канали, и свату Кадыра. Одним словом, не было чужих в этом ауле, если не считать гостей, расположившихся неподалеку от юрты Сенбая близ своих стреноженных коней. Гости и хозяева вели неторопливую беседу, но вот раздался шум в стаде, и один из собеседников, поспешно взнуздав коня, скрылся за холмом.
Из юрты канали, переговариваясь и пересмеиваясь, вышли девушки и молодухи. Шумной толпой направились они к речке, и перед ними, перегоняя друг друга, стуча по земле босыми пятками, с визгом и смехом бежали ребятишки.
Широкие подолы двушек задевали землю, звенели шолпы, колыхались уки, мелькали зеленые и красные платки молодух, белые кимешеки.
Камзолы, чапаны, бешметы... Буйство красок, невольно вызывающее в памяти яркое весеннее цветение. Впереди лебедками плыли две молодухи с кумганами.
Мужчины, сидевшие близ юрты Сенбая, сдержанно задвигались, глядя вслед женщинам. Один из них, смуглый, рябой, в большом тымаке из белой мерлушки, смотрел пристально, немигающе, как голодный беркут в осеннюю непогодь. Сидящий напротив него джигит невольно усмехнулся.